Книга Гончар из Заречья, страница 21 – Анна Рогачева

— Ну, раз печь так старалась, надо её поблагодарить, - сказала я. - Разбудим её хорошенько, вскипятим воду для похлебки.

Растопить печь, которая ещё не остыла, - одно удовольствие. Сухие щепки, найденные в коробке у печурки, вспыхнули сразу, с веселым, почти праздничным треском. Я поставила на огонь чугунок с водой из ведра и принялась за осмотр наших скромных припасов. Мука ржаная - есть. Соль - есть. В небольшом, бережно завязанном тряпичном мешочке я вчера обнаружила овёс. Не много, горсточки три. И - о чудо - в жестяной баночке на полке засох комочек старого, потемневшего мёда и прилипла к стенкам щепотка душистого тмина. Сокровище.

— Царский пир, - объявила я Ярику, который уже деловито подбрасывал в огонь мелкие щепочки. - Овсяная похлёбка на воде, но с тмином. И лепёшки ржаные. Может, даже чуть сладкие.

Пока вода грелась, я занялась тестом. Мука, щепотка соли, тёплая вода. Замешала круто, чувствуя, как масса под пальцами становится упругой и послушной. Я разделила тесто на несколько комков, раскатала их в ладонях в небрежные лепёшечки и, пока Ярик следил за огнём, стала пришлёпывать их прямо к горячей стенке печи внутри чела. Шипение, парок, мгновенный запах горячего хлеба - первый, самый главный запах утра.

Потом взялась за похлёбку. Овёс я всыпала в кипящую воду, добавила щепотку растёртого в пальцах тмина. Аромат пополз по избе - древесный, согревающий, невероятно уютный.

Когда лепёшки покрылись румяными пятнышками, а овсяная похлёбка загустела до состояния нежной кашицы, я сняла чугунок с огня, сковырнула лепёшки со стенки. Они были неровными, где-то подгоревшими, но дымными, хрустящими и пахнущими так, что слюнки потекли.

Мы сели за стол. Перед каждым - деревянная миска с дымящейся сероватой похлёбкой, украшенной золотистыми точками тмина, и по лепёшке, тёплой, почти обжигающей пальцы.

Ярик, прежде чем есть, понюхал.

— Пахнет… как будто печка не просто грела, а пекла этот запах специально для нас.

— Наверное, так и есть, - сказала я. - Она всю ночь коптила дровишки, чтобы утром дать нам этот дымок в придачу к лепёшкам. Пробуй.

Он отломил кусочек лепёшки, обмакнул в похлёбку. Ждала, что сморщится - овсянка на воде без молока и масла не самый вкусный завтрак.

— Нормально, - произнёс он, разжёвывая. - Тмин хрустит. И лепёшка… она вкуснющая.

Мы ели молча, и в тишине была только музыка утра: наши причмокивания, далекий крик петуха (значит, у кого-то в деревне ещё жива птица), шелест ветра в трубе. Солнечный луч дополз до стола и лег на край моей миски, превращая скромную овсянку в золотистое месиво.

— Знаешь мама, - сказал Ярик, вылизывая ложку, - я вчера боялся. А сегодня… не очень.

— А что изменилось?

— Не знаю. Может, печка. Она же теперь наша.

После завтрака, помыв посуду и вылив воду под ту же яблоню, мы снова подошли к печи. Я открыла заслонку - внутри тлели угольки, дающие ровное, бережное тепло.

— Спасибо за завтрак, - сказала я ей. - Отдыхай. Мы идём землю будить.

И, взяв в руки заскорузлые, но крепкие лопату и грабли, мы вышли на крыльцо. Дым из нашей трубы тонкой, прозрачной струйкой тянулся ввысь, растворяясь в безбрежной синеве неба. Ярик посмотрел на него, потом на меня.

— Красиво, - сказал он.

— Да, - согласилась я, вдыхая воздух, уже смешанный с запахом нашей похлёбки и дыма. - Это, наверное, и есть самое красивое. Наш дым над нашим порогом. Пойдём, теперь земле нужно доказать, что мы не просто дым пускаем. Мы и работать умеем.