Книга После развода. Босс, это твоя дочь, страница 37 – Лилия Романова

Когда Алина вошла, он поднялся сразу.

Соня крепче сжала ее пальцы.

— Это он? — шепотом спросила она, хотя и без того знала ответ.

— Да.

Максим сделал шаг навстречу и остановился. Ровно на той дистанции, на которой не выглядел человеком, готовым нарушить ее правила в первую же секунду.

— Здравствуй, Соня.

— Здравствуйте, — вежливо ответила дочь и тут же посмотрела на Алину, проверяя, все ли правильно.

— Привет, — мягко поправил Максим. — Сегодня можно без “здравствуйте”.

Соня задумалась.

— А без “Максим Андреевич” тоже можно?

Уголок его рта дрогнул.

— Это было бы даже великодушно.

У Алины внутри что-то сжалось. Не от нежности. От того, как естественно эти двое вдруг прозвучали в одной сцене. Как будто давно должны были стоять друг напротив друга, а не встретились случайно в середине разбитой жизни.

Они сели.

Алина выбрала место так, чтобы видеть обоих. Максим — напротив, не слишком близко, но и не отстраненно. Соня сначала держалась у нее под боком, разглядывая меню с тем вниманием, которое дети обычно приберегают для взрослых решений.

— У них есть какао, — сообщила она, проводя пальцем по строчке. — И эклер.

— Какао можно, эклер — после нормальной еды, — автоматически ответила Алина.

— Я так и думал, — тихо сказал Максим.

Она подняла на него взгляд.

— Что именно?

— Что ты не изменилась в главном. Сначала суп, потом праздник.

Это была почти безобидная фраза. Почти. Но от нее слишком отчетливо потянуло прошлым — теми редкими спокойными вечерами, когда они еще были семьей, и Максим с невозмутимым видом спорил с ней, можно ли ребенку сначала десерт, если у ребенка в доме пока не было даже теоретической возможности появиться.

Алина быстро отвернулась к официантке.

Они заказали крем-суп для Сони, салат для Алины, кофе для Максима и какао, которое дочь ждала так сосредоточенно, будто от него зависела судьба мира. Первые десять минут разговор держался на нейтральной почве — на ложке, которая “слишком взрослая”, на том, что в детском уголке есть плита, как у Светы дома, и на вопросе, почему пенка на какао похожа на облако.

Максим не давил.

Не задавал опасных вопросов. Не тянулся лишний раз. Не пытался взять на себя все пространство. Просто слушал Соню, отвечал ей серьезно, как взрослому человеку, который имеет право на свои маленькие выводы, и от этого Алина нервничала сильнее.

Потому что дочь начинала расслабляться.

Сначала перестала жаться к ее плечу. Потом, не заметив, повернулась к Максиму всем корпусом, когда рассказывала о том, как зубная фея “вообще-то могла бы дать больше, потому что зуб был хороший”. Потом без всякого стеснения заявила, что терпеть не может яблочный сок, “потому что он грустный”.

— Грустный? — переспросил Максим.

— Да. От него сразу хочется домой.

Он кивнул так серьезно, будто это было официальное гастрономическое заключение.

— Сильный аргумент.

Соня внимательно посмотрела на него и вдруг хихикнула.

Это был первый смех.

Небольшой. Быстрый. Но Алина все равно почувствовала его как удар.

Не потому, что ей было жалко. Потому, что он звучал слишком правильно. Слишком естественно. Будто так могло быть и раньше — без всех этих лет, без чужих фальшивок, без развода, без страха, без ночей в одиночку.

Когда суп закончился, Соня спросила разрешения пойти в детскую комнату.