Книга Сладкая месть. Кексик для соседа, страница 5 – Слава Зорина

Синий краситель я добавила в клубничный крем. Безопасный, пищевой, одобренный всеми инстанциями, но яркий. Настолько яркий, что человек, съевший кусок, отмыть рот от последствий не сможет пару дней точно! Руки двигались сами, выверяя каждый миллиметр, каждый изгиб. Торт был безупречен. Он должен был быть безупречным.

Миксер гудел, взбивая крем, и я не сразу заметила, но потом кожей ощутила — кто-то смотрит. Я обернулась. Дверь в пекарню была приоткрыта. В щели стоял силуэт — высокий, неподвижный, почти призрачный в тусклом свете уличного фонаря. Я замерла, держа венчик в руке.

Это сосед сверху, Демид Серебряков. Я знала его только по имени на почтовом ящике и случайным встречам на лестнице. Мы никогда не разговаривали, он был из тех, кто молчит больше, чем говорит. Всегда в темной одежде и с этим изучающим взглядом, будто видел людей насквозь.

Сейчас он стоял и смотрел на меня. Я не видела его лица в полутьме, только контур — широкие плечи, темные волосы. Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Может, целую вечность. А потом он развернулся и ушел. Дверь осталась приоткрытой, впуская холодный ночной воздух.

— Чёрный плащ, блин! — Я судорожно выдохнула. — Призрак летящий на крыльях ночи! — Руки дрожали, и я положила венчик на стол, чтобы не уронить. Сердце колотилось так, будто пробежала марафон.

Почему он стоял там? Сколько времени смотрел? И главное зачем?

Я закрыла дверь на замок и вернулась к столу. Торт почти готов. Еще несколько штрихов, и он будет совершенен.

Но мысли никак не могли успокоиться. Я покачала головой, мысленно отвешивая тебе затрещину. Неважно. Сейчас важен только торт и моя сладкая месть!

Демид

Шкатулка почти ожила под пальцами. Я вставлял новую петлю, крошечную, выточенную из латуни по старинной технологии. Работа требовала абсолютной точности — один неверный поворот, и металл треснет. Я держал пинцет, склонившись над столом, когда внизу начались крики.

Сначала мужской голос громкий, злой, с визгливыми нотками в верхних регистрах, а потом женский тихий, почти неразличимый сквозь перекрытие.

Я отложил пинцет. Барон поднял голову, насторожился. Крики продолжались, набирая обороты.

— Ты вообще соображаешь, что наделала⁈ — орал мужчина. — У меня рот был синий! Синий, Алиса! В офисе все ржали! Все! И дрянь эта твоя не смывается!

— Краситель безопасный, — донесся ее голос, ровный, но с едва уловимой дрожью. — Пищевой. Никакого вреда.

— Никакого вреда⁈ Меня уволили! Уволили, ты это понимаешь? Из-за твоей мести!

Я встал. Барон поднялся следом, виляя хвостом, будто решил, что идем гулять. Но я не взял поводок, вместо этого вышел на лестницу и стал спускаться.

Крики становились отчетливее. Внизу, у двери в пекарню, стоял муж Алисы, его лицо было красным, волосы растрепаны. Он размахивал какими-то бумагами, тряс ими перед ней с такой силой, что казалось еще чуть-чуть и щеки заденет.

— Я продам это помещение! — кричал он. — Слышишь? Продам! Ты пойдешь по миру нищая, одинокая, и будешь вообще жалеть, что связалась со мной!

— С чего ты взял, что я уже не жалею, а?

— Алиса, честное слово, я хотел по-хорошему как-то, но ты паскудным своим ртом и поведением провоцируешь на…

Я остановился в дверях пекарни. Не сказал ни слова, просто встал — руки в карманах, взгляд спокойный, неотрывный. Ее мужик обернулся, увидел меня и замолчал на полуслове, будто кто-то нажал кнопку паузы. Мы смотрели друг на друга. Он красный, взъерошенный, с документами в дрожащих руках, а я молча, достаточно близко, чтобы он понял: разговор окончен.