Книга Не любовница, страница 50 – Анна Шнайдер

Оксана

После проведённого с шефом вечера она с трудом уснула. Всё ворочалась, вспоминала… и мучилась, потому что находиться рядом с Алмазовым, разговаривать с ним, и даже ехать в одной машине — всё это оказалось приятно и будило её долго дремавшую чувственность. Оксана даже боялась представить, что было бы с ней, если бы Михаил Борисович вдруг вздумал коснуться её — да она, наверное, просто взорвалась бы от возбуждения. Она и так-то почти взрывалась, просто сидя рядом с ним, слушая его спокойный голос и иногда замечая лёгкую улыбку. Немного охлаждали пыл воспоминания о субботнем утре и словах Алмазова о том, что Оксана непривлекательна… хотя нет, не немного. Когда она вспоминала об этом, то сразу расстраивалась и чувствовала себя ребёнком, которому дали только фантик без конфетки.

Может, шеф и относится к ней хорошо, но он точно её не хочет — сам сказал. И Оксане бы радоваться, потому что не надо, чтобы хотел, всё же он женат… Но как-то вот не получалось радоваться.

В ней вдруг подняли голову и радостно завыли почти позабытые детские комплексы. Оксану сильно дразнили в детском саду и школе — и вороной, и очкариком, и домовёнком Кузей, и селёдкой в очках, и ещё по-всякому. Понадобилось много душевных сил и времени, чтобы пережить эти дразнилки, смириться с собственной внешностью и поверить в то, что она вовсе не страшная, и вообще красота понятие относительное. А тут вдруг Алмазов вновь потоптался ботинками по Оксаниной уверенности в себе, заставил её усомниться в том, что она в принципе может хоть кому-то понравиться. Правда, «хоть кому-то» ей не хотелось, а хотелось именно ему, и это было ужасно. Кажется, она всё-таки умудрилась влюбиться в собственного женатого шефа. Надо срочно разлюбливать, пока не пропала совсем. И использовать для этого универсальный древний рецепт, в простонародье называемый «клин клином».

Но это завтра. Завтра Оксана обязательно позвонит Наташе. А сегодня можно немного подумать об Алмазове. Вспомнить, как он слушал её рассказ о том, как она раньше делала разных кукол, особенно любила вальфдорских. Они казались ей самыми душевными и милыми. Из ткани и пряжи, с едва намеченными личиками, заботливо наряженные в одежду, которую Оксана либо шила из лоскутков старых тканей, либо вязала крючком. С тех времён у неё остались дома семь кукол — остальных она продала. И Оксана показывала шефу фотографии, ощущая особую гордость, когда заметила на его лице искренний интерес и даже восхищение. Это действительно было здорово, тем более, что Коля всегда относился к рукоделию с небольшим презрением. «Пафос истинного художника», — так называла это Оксана с иронией. Тогда — с добродушной, теперь же — со злой. Теперь она не испытывала к бывшему мужу нежных чувств и видела разницу между его отношением к её ценностям — и отношением Алмазова, который искренне интересовался и по меньшей мере уважал то, о чём говорила Оксана.

Утром следующего дня она долго стояла перед зеркалом в одном белье и вздыхала, рассматривая свою откровенно худощавую фигурку. Комплекцией Оксана пошла в маму — почти Одри Хепберн, только ростом пониже и с кудрявыми волосами. Однако у мамы после родов хотя бы немного выросла грудь, а вот у Оксаны до сих пор на этом месте были два подростковых прыща. Можно было бы носить лифчики, увеличивающие объём, но она не хотела, предпочитала обычные. Во-первых, в поролоне Оксана сильно потела, а во-вторых, не желала обманывать ни себя, ни других. Она такая, какая есть — без сисек. Поэтому и не привлекательна для Алмазова, ему нужны девушки с «дойками».