Книга Почему ты молчала?, страница 25 – Анна Шнайдер

Вот так и получилось, что Яков, не зная о существовании дочери, сам дал ей имя.

Полина

После того как в тот день я, скомканно попрощавшись, ушла, так и не съев свою шарлотку и не допив чай, мы с Яковом больше не общались.

Я не блокировала его номер, он у меня был, и в любой момент я могла позвонить или написать, но просто не делала этого. Я не желала мучить Яшу выбором, очень боялась, что он узнает про мою беременность, поэтому не разговаривала не только с ним — я избегала и наших общих знакомых. Всем, кто мог ненароком разболтать Нестерову о моём положении, я ничего не говорила. Сказала гораздо позже, когда Иришка уже родилась, не конкретизируя её возраст и нагоняя тумана на своё семейное положение. Если даже дойдёт до Якова, он подумает, что я забеременела от кого-то другого. Тот факт, что Иришка родилась раньше срока, в конце августа, на тридцать четвёртой неделе, сыграл мне на руку: моя девочка была мелкой, поэтому я всегда в разговоре с коллегами немного уменьшала её возраст. Например, когда Иришке исполнилось два года, я спокойно говорила, что ей полтора.

Не знаю, помогло это или нет, — так или иначе, но Яков за прошедшие годы ни разу не интересовался моим житьём-бытьём. А я на всякий случай даже Иришкиных фотографий никому не показывала — уж слишком она походила на Нестерова. Ну просто одно лицо! Я-то светловолосая и голубоглазая, а девочка у меня тёмненькая, с такими же янтарными глазами, как у Якова. Не знаю, возможно, никто бы и не догадался — мало ли похожих людей на свете? — но я предпочитала не рисковать.

Я и сама знала про Якова совсем немного. Знала, что он так и не развёлся с Оксаной. Знала, что у них родился сын, которого они назвали Павлом, — как и Иришка, он появился на свет в конце августа. Знала, что Яков так и продолжает работать в «Гутенберге», но в должности ещё подрос, причём сильно — теперь Нестеров заведовал в издательстве всей художественной литературой для взрослых.

Я была за него рада. Мне самой такие успехи и не снились. Я продолжала работать всё там же, где работала, когда забеременела, но перешла на постоянный внештат, плюс набирала много «халтуры» — цены-то росли, а мне нужно было обеспечивать и Иришку, и себя, и маму, которая ушла на пенсию почти сразу после того, как родилась моя дочь. Спасибо ей за это — она очень помогала, освобождая мне время для работы, но денег, увы, вечно не хватало.

Тяжело быть матерью-одиночкой, и да — иногда мне было настолько трудно, что я невольно думала: может, всё-таки сообщить Якову? Он же не подлец, будет помогать. Но потом я представляла, как об этом узнает его жена, только недавно начавшие подживать раны почти убитых отношений снова откроются — и наверняка так и не смогут зарасти. По крайней мере, я бы не простила мужу ребёнка на стороне. Да, они с Оксаной на тот момент были в ссоре, но ещё не развелись ведь! Он должен был сдержаться. Да что там говорить — и я должна была сдержаться. Но как уж вышло…

Поэтому я и не писала ничего Якову все эти годы. Растила Иришку сама, надеялась лишь на себя.

И только иногда, глядя в её глаза цвета тёмного янтаря, думала…

Прости меня, дочка. Прости, что лишила тебя папы.

И ты, Яков, прости. Прости за то, что отняла право на выбор, но так ведь было лучше, чем уничтожать тебя ещё и новостью про свою беременность. Чтобы ты мучился, разрывался, сомневался в своём решении, чтобы жена, узнав обо всём, принялась тебя ненавидеть. Нет-нет, я всё правильно сделала. Так было лучше.