Книга Развод. Ты всё испортил!, страница 24 – Аника Зарян

Она всегда так делает, когда волнуется.

— Ты уже сказала об этом отцу?

— Нет, – качает головой, – только маме. Она меня поддержала.

— Ты приняла правильное решение, Нора. Начни уже думать о себе. Никто не оценит твоей жертвенности, даже самые близкие. Со временем к ней так привыкнут, что любая попытка отстоять себя будет восприниматься, как бред сумасшедшей. Хочешь прожить так всю свою жизнь?

Она молчит, но я вижу, что она согласна с моими словами.

— Уже решила, где хочешь работать?

— Наверное, – отвечает взволнованно, – в историческом...

Она говорит о самом большом музее города. Нора дипломированный искусствовед...

Мы пьем с ней кофе, как в прежние времена. Она делится со мной своими мечтами и страхами, волнениями и мыслями о будущем, а я не могу перестать думать о том, что она моя ровесница. И если у меня есть дети, карьера и какой-то жизненный опыт, то у нее этого всего нет.

Она как была младшим, закомплексованным ребенком в родительском доме, так и осталась. Карен – любимчик. Карену с детства можно было всегда больше, чем его сестре. И с годами ничего не изменилось. И если со мной она всегда была более открытой, искренней, то с родителями со временем научилась не демонстрировать лишний раз чувств, которые могут быть обесценены...

Спустя час, Нора едет за Викой, я – к сыну. Температуры после сна у него нет, поэтому я одеваю ребенка потеплее, сажаю в свою машину, и мы вместе возвращаемся домой.

Вызываю нашего педиатра, тот назначает покой и симптоматическую терапию, потому что не видит у сына никаких признаков простуды или вируса. Говорит, что похожее бывает при затяжном эмоциональном потрясении и переживаниях, но, зная нашу семью уже много лет, понимает, что это не про нас.

Киваю. Пусть так и думает.

А потом происходит странное. Жизнь будто искусственным образом возвращается в прежнее русло, то самое, где она течет размеренно и спокойно. Я лечу сына. Нора помогает мне с дочкой. Днем заглядывает свекровь.

А вечерами каждый день приходит Карен. И ведет себя так, будто и не было этих страшных трех месяцев. Приносит продукты, проводит время с детьми.

Это длится всю неделю.

И всю эту неделю он пытается заговорить со мной, когда дети уходят спать... Но сталкивается с непробиваемой стеной отторжения. Я не могу находиться с ним в одной комнате. Иду в кабинет, работаю над женским центром, вникая во все тонкости нового для меня дела.

И он всегда уходит сам.

Вечером воскресенья становится ясно, что Гера полностью пошел на поправку. Закончив работу, выхожу из кабинета, поднимаюсь наверх, но не успеваю зайти в свою комнату. До меня доносятся голоса из детской. Я же была в полной уверенности, что они спят. Решительно направляюсь к их двери, чтобы пожурить моих хитрецов. Хватаюсь за ручку, но останавливаюсь, когда сквозь щель пробивается сдавленный шепот Геры. Не открываю сразу. Прислушаюсь.

Да, наверное, это плохо.

Но еще хуже не знать, о чем они говорят.

В голове проносится гнетущая, запоздалая мысль – сделай я это в прошлый раз, могла бы не допустить их побега. Успеть...

— Я всё продумал, Вик, – заговорщически тараторит сын, – это точно сработает!

Чувствую, как потеют от волнения руки.

— Гер, – неуверенно лепечет в ответ Вика, – а если нет? Мама тогда точно нас не простит.