Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 20 – Магисса

Этот график был выжжен на моей подкорке. Но сегодня я лежала и смотрела в потолок. 6:05. Тишина. 6:10. Никто не гремит кастрюлями. 6:15. Овсянка не варится. Мир не рухнул.

Я встала, потянулась. Суставы хрустнули. Надела халат. Но не тот, застиранный, в котором удобно жарить котлеты, а новый, махровый, длинный, который берегла «для больницы». Ну, вот и больница. Реанимация души. Я пошла в ванную.

Душ. Я стояла под горячей водой долго, минут двадцать. Вода барабанила по плечам, смывая остатки сна и вчерашней грязи. Я намыливалась гелем с запахом грейпфрута — резким, бодрящим. Никакой ванили. Никакой домашней сдобы. Я хотела пахнуть собой. Женщиной. Я вытерлась, намазала лицо кремом. Тщательно, не торопясь. Сделала маску для глаз — патчи, которые лежали в холодильнике полгода. «С добрым утром, Зоя Павловна», — подмигнула я себе в зеркало.

Вышла из ванной. 6:45. В квартире стояла неестественная тишина. Обычно в это время уже работал телевизор (новости), шумела вода, Аркадий ворчал, что носки не на том месте. Сейчас — тихо.

Я прошла на кухню. Включила кофемашину. Жужжание помола прозвучало как звук бензопилы в лесу. Аромат кофе поплыл по квартире. Настоящего, крепкого, горького. Аркадий такой не пил, ему нельзя кофеин. Я налила себе полную чашку. Никаких бутербродов. Никакой каши. Только черный кофе.

Я стояла у окна и пила маленькими глотками, глядя на то, как дворник в оранжевом жилете сметает мокрые листья с асфальта. Он делал свое дело методично, спокойно. Ему было все равно, что листья снова упадут. Он просто работал. Я почувствовала с ним странное родство. Я тоже двадцать лет сметала листья. Но теперь метла сломана.

Часы показывали 7:00. Аркадий должен был встать полчаса назад. Я поставила чашку в раковину. Не помыла. Просто поставила. Пошла одеваться. Выбрала темно-синие брюки и строгую блузку. Никаких мягких свитеров. Мне нужна была броня. Накрасила губы. Ярко. Взяла сумку.

Вышла в прихожую. Дверь в гостиную была приоткрыта. Я не удержалась. Я должна была это увидеть. Я тихо подошла к двери и заглянула внутрь.

В комнате пахло несвежим телом и перегаром (видимо, он все-таки нашел початую бутылку коньяка в баре). Шторы были задернуты, царил полумрак. Аркадий спал. Он лежал на боку, поджав ноги, свернувшись в позу эмбриона под колючим пледом. Одна рука свисала до пола, пальцы касались ворса ковра. Рот был приоткрыт, он тихо, жалобно всхрапывал с присвистом. Лицо его во сне было помятым, серым, с глубокими носогубными складками. Без своего «руководящего» выражения лица он выглядел просто стареющим, уставшим, слабым мужчиной.

Рядом, на полу, валялся пакет с сушками. Две или три валялись на ковре, раздавленные. Крошки были везде. А чуть поодаль, на кресле, лежала она. Рубашка. Та самая, белая, «Henderson». Она так и осталась мятым комом. Он не погладил её. Он не смог. Или напился и забил. Сейчас она выглядела как белый флаг капитуляции, брошенный на поле боя.

Я смотрела на эту картину — спящий муж, крошки, мятая рубашка, запах перегара — и ждала. Я ждала, что во мне проснется жалость. Что сработает инстинкт «мамочки». Что мне захочется тихонько войти, укрыть его, собрать крошки, схватить утюг (который, конечно же, работал) и быстро, пока он не проснулся, привести его жизнь в порядок. Спасти его репутацию. Спасти его от позора мятой рубашки.