Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 14 – Магисса

В животе урчало. А в голове билась одна мысль: «Она не ушла. Это хуже. Она осталась».

Щелчок дверного замка прозвучал в тишине квартиры как выстрел стартового пистолета. Сухой, металлический звук, отсекающий прошлое от настоящего. Я стояла, прислонившись спиной к прохладному дереву двери, и слушала.

С той стороны, в коридоре, было тихо. Аркадий, видимо, еще не осознал, что произошло. В его вселенной двери перед ним не закрывались — они всегда распахивались, приглашая, приветствуя, пропуская. Двадцать пять лет я была швейцаром в отеле его комфорта. И вот теперь швейцар уволился, повесив табличку «Закрыто на переучет».

— Зоя? — Его голос прозвучал неуверенно, с ноткой обиженного ребенка, у которого отобрали планшет. — Ты чего закрылась?

Я не ответила. Я смотрела на свои руки. Пальцы были спокойны, никакого тремора. Это было удивительно. Раньше, после любой, даже самой мелкой ссоры, меня трясло. Я бежала заваривать чай с мятой, глотала валерьянку, искала слова примирения. Мой организм, настроенный на служение, панически боялся сбоев в системе. Но сегодня система не сбоила. Она просто перешла в автономный режим.

Ручка двери дернулась вниз. Раз. Два. Потом сильнее. — Зоя! — голос мужа налился привычным металлом хозяйского недовольства. — Открой немедленно! Это, между прочим, и моя спальня! Там моя пижама!

Я медленно выдохнула. Адреналин, бурливший в крови во время разговора на кухне, начал отступать, оставляя после себя кристальную, ледяную ясность. Я чувствовала себя так, словно с меня содрали кожу, но вместо боли пришла невосприимчивость к холоду.

— Твоя пижама, — громко и четко произнесла я, обращаясь к двери, — лежит под подушкой на диване в гостиной. Постельное белье — в шкафу в коридоре, на верхней полке. Одеяло в ящике дивана.

— Какой диван?! — взвизгнул Аркадий. Удар кулаком в дверь заставил дерево вздрогнуть. — Ты что, совсем с катушек слетела? У меня спина! Мне нельзя на мягком, у меня протрузия! Зоя, у меня сердце колет! Ты хочешь моей смерти?

Я закрыла глаза и усмехнулась. Пункт три из методички домашнего манипулятора: «Если прямые угрозы не работают, дави на жалость и ипохондрию». Сколько раз я велась на это? Сотни раз. «Зоенька, у меня давление, я не могу помыть посуду». «Зоенька, у меня мигрень, сходи сама за картошкой». «Зоенька, сердце шалит, давай не будем обсуждать мои траты, мне нельзя волноваться».

Я была идеальной медсестрой при симулянте. Я мерила давление, бегала в аптеку в два часа ночи, заваривала травы. Я берегла его «хрустальное» здоровье, расплачиваясь своим собственным. И какой итог? Мое сердце, изношенное переживаниями, никому не интересно. А его сердце, судя по кардиограмме, которую он делал месяц назад для справки в бассейн, работает как швейцарские часы. Или как мотор того самого «Опеля», на котором он возит Аллочку.

— Выпей таблетку, Аркадий, — сказала я ровно. — Аптечка на кухне, в верхнем ящике справа. Вода в кране. Стакан в сушилке. Ты справишься.

За дверью повисла тяжелая, вязкая тишина. Он переваривал информацию. Мои слова не укладывались в его картину мира. Это было все равно, что услышать от микроволновки отказ греть суп по причине профсоюзной забастовки. Он ожидал истерики, слез, криков «Негодяй!». Истерика — это понятно, это по-женски. Истерику можно погасить, обнять, сказать «ну, прости, дурака», купить шоколадку — и все вернется на круги своя. Но спокойствие? Равнодушие? С этим он бороться не умел.