Книга Кто чей сталкер?, страница 42 – Tommy Glub

— Ни о чем не жалей, — произносит он.

— Ни о чем, — отзываюсь я, доставая новую сигарету, но не прикуривая. Просто кручу ее в пальцах, успокаивая нервы.

С заднего сиденья доносится тихий, но твердый голос:

— Ни о чем.

Мы переглядываемся с Артемом. На его губах мелькает едва заметная ухмылка.

Тачка срывается с места, выезжает на трассу. Я смотрю на виды за окном, но не вижу ничего. Перед глазами все еще стоит картина в зеркале лифта.

Мы влипли. Капитально. И, черт возьми, мне это нравится.

Ника

Ключ не попадает в замочную скважину.

Пальцы дрожат — то ли от утреннего холода, то ли от недосыпа, то ли от чего-то еще. Солнце едва встало, и подъезд пахнет сыростью и чьим-то завтраком. Яичница. Кто-то уже жарит яичницу в шесть утра воскресенья.

Со второй попытки — получается.

Дверь открывается бесшумно. Разуваюсь, держа кроссовки в руках, чтобы не шуметь. Один шаг, второй…

— Вероника.

Замираю.

Мама стоит в дверях кухни. Не в халате — одетая. Полностью. Блузка, юбка, собранные волосы. Будто не ложилась. Или встала очень, очень рано.

Или не спала вовсе.

— Мам, я…

— На кухню.

Голос — ледяной. Ни крика, ни истерики. Хуже. Этот тон я знаю. Этот тон означает, что все плохо. По-настоящему плохо.

Иду за ней на негнущихся ногах.

На кухне — отец. Сидит за столом, руки сложены перед собой. Кружка с чаем, нетронутая. Когда я вхожу, поднимает взгляд.

Молчит.

Это еще хуже, чем мамин тон.

— Садись, — мама указывает на стул напротив.

Сажусь. Кроссовки все еще в руках — забыла выпустить. Кладу их на пол, и звук кажется оглушительным.

— Мам, я могу объяснить...

— Можешь? — она достает телефон. Свой телефон. — Тогда объясни вот это.

Экран поворачивается ко мне.

Фотография. Вчерашняя вечеринка. Я — в толпе, со стаканчиком в руке. Смеюсь. Рядом — размытые силуэты, чьи-то руки, мелькающие огни.

Кто-то выложил в сторис.

Кто-то, на кого подписана мамина коллега. Или соседка. Или еще кто-то из бесконечной сети маминых знакомых, которая опутывает этот город как паутина.

— Это... — горло пересыхает.

— Вечеринка, — мама произносит это слово как ругательство. — Ты сказала, что ночуешь у Лизы. Готовитесь к семинару. Так ты сказала.

Молчу. Нечего сказать. Попалась.

— А на деле — пьянка. Посреди ночи. С чужими людьми. С парнями.

— Я не пила, — вырывается само. — Там был сок. Просто сок в стаканчике.

— Неважно! — мама повышает голос. — Важно, что ты солгала. Нам. Своим родителям.

Отец молчит. Смотрит на свои руки. Но я вижу, как напряжены его плечи. Как желваки ходят под кожей.

— И это не первый раз, — мама продолжает, и ее голос набирает обороты. — Думаешь, я не замечала? Поздние возвращения. Эта чужая кофта, которую ты так и не вернула. Телефон, который ты прячешь. Улыбки без причины.

Каждое слово — как удар. Точный, выверенный. Она следила. Все это время — следила, копила, ждала подходящего момента.

— Мам…

— Кто он?

— Что?

— Парень. Кто он? Тот, чья кофта? Тот, ради которого ты врешь и шляешься по ночам?

Шляешься.

Слово бьет наотмашь. В груди вспыхивает что-то горячее, злое.

— Я не шляюсь.

— А как это называется? — мама всплескивает руками. — Скажи мне, Вероника, как это называется? Приличная девушка, из хорошей семьи, с хорошим воспитанием — и что? Вечеринки до утра? Ложь? Чужая одежда?