Книга Развод. Одержимость Шахова, страница 89 – Tommy Glub

Макс хитро щурит глаза, ставит коробки на пол.

— Сюрприз не удался, да? Мы за тортом и шариками сгоняли. Хотели накрыть праздничный завтрак, пока ты спишь.

— Ты серьезно?! — шиплю, ударяю его кулаком в плечо. Сердце еще трепыхается, руки дрожат. — Можно было хотя бы записку оставить!

Настя прячет лицо в ладонях, сквозь пальцы катятся слезы:

— Лерочка, прости… мы думали успеть, правда.

Она понимает, что я подумала. Хоть она!

Сергей делает шаг вперед, взглядом ищет мой. В его глазах боль, глубокая, темнеющая, будто в омуте:

— Ты хоть представляешь, как я испугалась? — голос мой срывается, дрожит, но я не отступаю.

Он бледнеет, поднимает руки в покаянном жесте, почти шепчет:

— Виноват. Думал, вернемся раньше. Прости, родная. Никогда… слышишь? Никогда больше не заберу у тебя сына. Клянусь.

Внутри вдруг резко щелкает: хватит жить в страхе. Я глубоко вдыхаю, ощущая, как вместе с воздухом в меня входит странная, решительная легкость.

— Тогда оставайся, — говорю почти шепотом, но каждое слово отзывается вибрацией по всему телу. Гляжу ему прямо в глаза, не моргая. — Оставайся с нами, и не придется никого разлучать.

Тишина сгущается, будто дом сам затаил дыхание. Макс вскидывает голову, и вдруг заливисто смеется, хлопая в ладони:

— Ну наконец-то!

Настя шмыгает носом, плачет уже от радости, кивая так, что светлые пряди прыгают:

— Слава богу…

Дима таращит огромные глаза, в голосе восторг и робкая надежда:

— Правда? Мам, можно?

— Правда, солнышко, — шепчу, целуя его в макушку и поднимая взгляд на Сергея. — Можно.

В его глазах вспыхивает теплый, влажный свет, будто внутри зажглась свеча. Он делает шаг, другой, третий — и уже рядом, запах его парфюма смешивается с моим сбивчивым дыханием.

— Макс, уведи брата, — хрипло просит он, не отрываясь от меня взглядом.

— Да без проблем, — фыркает Макс, берет Диму за руку. Мой малыш уходит, оглядываясь и улыбаясь, а Настя семенит следом, вытирая слезы рукавом.

Дверь за ними захлопывается, и звенящая тишина взрывается громким биением моего собственного пульса: в висках, в запястьях, под ребрами. Я дрожу уже не от страха, а от предвкушения.

Сергей ловит мое лицо в ладони — осторожно, будто я хрупкий фарфор. Подушечки его пальцев горячие, и от этого жара по коже разбегаются мурашки. Он склоняется ближе, и в его голосе слышится хрип, похожий на сдавленный рык:

— Никогда больше… — он не успевает договорить: слова тонут в поцелуе, жадном, отчаянном, полном слез и смеха одновременно.

Я отвечаю ему всем телом, растворяюсь в этом вкусе соленой надежды. Слезы текут по щекам, смешиваются с нашими губами, и мне кажется, будто мы заново клянемся друг другу в самом главном.

Мы живы, целы, мы вместе, и теперь никто и ничто нас не разлучит.

Его руки обхватывают мою спину, притягивают ближе, и я впервые за долгие месяцы дышу полной грудью — без страха потерять, без боли отпустить. Внутри становится так хорошо…

Клетка распахнулась.

Мы выбираемся наружу вдвоем.

Хотя казалось, что я больше никогда не позволю ему и коснуться меня…

Вечер опускается на наш дом мягким янтарным светом, словно кто-то проливает на него теплый мед с небес. Воздух снаружи теплый, сквозь распахнутые двери-гармошки льется свежий запах жасмина, вплетаясь в аромат зажженного камина и детского, приятного запаха. Где-то вдалеке лениво поют птицы.