Книга Запретная близость, страница 151 – Айя Субботина

Когда приносят вино, она делает большой глоток и откидывается на спинку кресла, прикрывая глаза.

Огонь в чаше потрескивает, бросая теплые блики на ее лицо.

Она красивая.

Даже сейчас, уставшая, без макияжа, в простой блузке — она самая красивая женщина, которую я видел. В ней есть глубина, в которой хочется утонуть. Я давно понял, что мое сердце нанизано на большой рыболовецкий крюк с ее именем, но озвучить это вслух не могу, потому что не знаю, какой будет реакция.

— Это нужно есть руками, — немного посмеиваюсь над ее попытками как-то намотать на вилку тянущиеся с пирога нитки сыра.

— Будут грязные, — немного смущается она. А я почему-то вспоминаю, как ест Морозов — вечно раздражая меня своими, блядь, манерами — обязательно с салфеткой на коленях, обязательно комментируя, что приборы лежат как-то не так.

— Будут грязные — вытрешь, — отодвигаю от не приборы и чтобы окончательно перестала стесняться, беру кусок, откусывая так, что сыр тянется по губам, и его приходится собирать языком. — Видишь, конец света не случился.

Она смущено улыбается — и берет ломтик двумя руками, отправляя его в рот с жадностью, смешно открывая рот, потому что горячее. Я подпираю щеку кулаком и просто смотрю, наслаждаясь всеми ее эмоциями, даже самыми микроскопическими, потому что вижу их впервые.

— Что? — Сола облизывает губы и тянется руками за куском мяса.

— Нравится твой аппетит. — «Думаю, что ты самая охуенная женщина в этом мире».

— Я чувствую себя свинтусом, — смеется, смущается, а потом протягивает мне кусочек мяса, который я беру зубами, нарочно немного прикусывая ее пальцы.

Она прищуривается.

Несмело подается вперед — это едва заметное движение, как будто ее вообще качнуло от сквозняка, но я хорошо его вижу. И когда моя девочка, вдруг смутившись, пытается сделать вид, что ничего не было — перехватываю ее руку на столе, тяну на себя и мягко целую. Без напора — просто трогаю губами ее губы, задерживаюсь на секунду и, чтобы разрядить обстановку, шучу:

— В следующий раз поедем есть суши — хочу слизывать с тебя вкус сырой рыбы.

— Господи, ну тебя! — она на мгновение замирает, а потом смеется, краснея до кончиков ушей. — Мне же теперь кусок в горло не полезет!

— Пока не съешь вон тот кусок мяса, никаких разговоров, — делаю серьезное лицо.

— Ты тиран, Манасыпов.

— Я заботливый тиран. Жуй.

Мне нравится быть с ней в этом месте, есть эту простую грубую еду — вино, мясо, свежий хлеб из тандыры. Надежда такие места никогда не любила, и женщины в моей буйной молодости — тоже. Их впирали крутые рестораны, устрицы — фу, блядь, как это вообще можно есть? — что-то, что подается в наперстке, а стоит как половина почки на рынке органов. В таких местах, как это, всегда кайфовал только я. И теперь — я вместе с ней.

Мне нравится наблюдать, как к моей девочке возвращаются силы — как розовеют ее щеки, расслабляется напряженная складка между бровей.

Начинаем болтать. Не о Серёге и Надежде, их имена — табу за этим столом. Говорим о том, что было «до» того, как мы стали не свободными — не сговариваясь, чувствуя границу, которую не хотим задевать. Просто хотим знать, какими мы были до браков и обязательств.

— И так, Манасыпов, — Сола смотрит на меня блестящими от вина глазами, слегка поплывшая и расслабленная, крутит ножку бокала, — тогда… у меня в студии. «Вечер в хату» — что это вообще было?