Книга Измена. Любить нельзя ненавидеть, страница 72 – Екатерина Мордвинцева

Я не оправдывала его. Никогда. Но я начала видеть за его поступком не просто злого, уверенного в себе мужчину, а человека, сломленного болью и недоверием. Таким же, как я. Мы оба были жертвами игры Луизы. И оба — ее соучастниками. Он — своей слепой яростью. Я — своим нежеланием видеть правду о подруге.

На следующее утро мы пошли на прогулку, и на этот раз я сама взяла его руку, засунув свою в карман его пальто. Он замер на секунду, потом его пальцы сомкнулись вокруг моих. Тепло. Надежно.

— Холодно, — пробормотала я в оправдание.

— Да, — согласился он, и в его голосе прозвучала улыбка. — Морозно.

Мы шли, держась за руки, как подростки. И это было так же страшно, как и в четырнадцать лет. Потому что снова означало доверие. Уязвимость.

— Я записался на курсы для молодых отцов, — сказал он, ломая молчание. — Там учат, как помогать во время родов. Массаж, дыхание, все такое.

Я посмотрела на него. На его серьезное лицо, на морщинки у глаз.

— Ты и так многому научился, — сказала я.

— Этого мало, — покачал он головой. — Я хочу быть для тебя опорой. Во всем. Не подвести. Никогда больше.

В его словах не было пафоса. Была простая, суровая решимость. И я поверила ему. Потому что за эти месяцы он доказал, что его слово — не пустой звук.

— Хорошо, — кивнула я. — Научишься — покажешь мне.

— Договорились, — он улыбнулся, и мы пошли дальше, рука об руку, по хрустящему снегу. И впервые за долгое время будущее не казалось мне пугающей неизвестностью. Оно виделось… мирным. Таким, каким должно было быть с самого начала.

* * *

Марк

Она снова держала меня за руку. Добровольно. Без всяких «холодно» в оправдание. Просто потому что хотела. В тот момент, когда ее пальцы сомкнулись вокруг моих, я понял — мы прошли самый тяжелый участок пути.

Вечером, после прогулки, она не пошла к себе в спальню, как обычно. Она осталась в гостиной, устроившись на диване с книгой. Я сел в своем кресле, не решаясь нарушить эту новую, хрупкую идиллию.

— Знаешь, — сказала она, не отрываясь от книги. — Я подумала… насчет имени.

Я замер. Мы никогда не обсуждали это. Боялись, наверное, спугнуть удачу.

— Если будет мальчик… — она подняла на меня глаза. — Как насчет Льва? Лев Левцов. Звучит… солидно.

Лев. В честь деда. Моего отца. Человека, которого она уважала.

— Лев, — произнес я, пробуя имя на вкус. Оно было сильным, как и она. Как и наш сын. — Мне нравится.

— А если девочка… — она снова уткнулась в книгу, но я видел, как розовеют ее уши. — София. Мудрая.

София. Прекрасное имя. Идеальное.

— София, — согласился я. — Как ее мама.

Она ничего не ответила, но уголки ее губ дрогнули в улыбке. Мы сидели в тишине, каждый со своими мыслями. О будущем. О нашем ребенке. О нас.

Потом она отложила книгу, поднялась и подошла ко мне. Остановилась перед моим креслом.

— Я, наверное, еще не совсем готова, — тихо сказала она. — Но я хочу попробовать. Попробовать снова. Быть твоей женой. Не только на бумаге.

Она протянула мне руку. Я взял ее, поднялся и обнял. Нежно, бережно, чувствуя под ладонью округлившийся живот. Она прижалась к моей груди, и ее тело, сначала напряженное, постепенно расслабилось.

— Я буду ждать, — прошептал я ей в волосы. — Столько, сколько нужно.

— Я знаю, — она вздохнула. — Потому и хочу попробовать.