Книга Измена. Любить нельзя ненавидеть, страница 68 – Екатерина Мордвинцева

Он не изменил своего поведения. Все так же держал дистанцию, все так же был внимателен, но без навязчивости. Как-то утром я зашла в его кабинет и застала его за просмотром каталога детских кроваток. Он не стал его прятать, просто показал мне.

— Как думаешь, какая лучше? — спросил он деловым тоном, как будто мы выбирали офисную мебель.

Я посмотрела на страницу. Деревянная кроватка в виде коляски.

— Эта милая, — сказала я, и голос мой дрогнул.

— Я тоже так думаю, — он улыбнулся, и в его улыбке не было ничего, кроме тепла. — Наш маленький гонщик.

«Наш». Это слово снова обожгло меня. Но на этот раз — приятным теплом. Я быстро вышла из кабинета, чувствуя, как сердце бешено колотится. Это было опасно. Слишком опасно. Я начинала привыкать к этой мирной, взрослой версии наших отношений. Я начинала забывать, почему вообще нужно держать оборону.

Вечером я позвонила Нике.

— Я не знаю, что делать, — призналась я, лежа в постели и глядя в потолок. — Он… он не тот человек, который сделал мне больно. Или я просто хочу в это верить?

— Может, и не тот, — осторожно сказала Ника. — Люди меняются, Маш. Особенно когда понимают, что стояли на краю пропасти. Ты сама говорила, как он был в отчаянии, когда искал тебя.

— Но та боль… она никуда не делась.

— А кто сказал, что она должна уйти? — возразила подруга. — Может, дело не в том, чтобы забыть, а в том, чтобы построить что-то новое поверх шрамов.

Я положила трубку и осталась лежать в тишине. Построить новое поверх шрамов. Легко сказать. Но как довериться снова, зная, на что способна эта рука, что сейчас так бережно выбирает кроватку для нашего ребенка?

* * *

Марк

Я видел, как она борется сама с собой. Видел мимолетные мягкие взгляды, которые она бросала на меня, когда думала, что я не вижу. Видел, как она задерживается в дверях кабинета, чтобы послушать, как я разговариваю с ее отцом по телефону, обсуждая не бизнес, а то, какую коляску лучше выбрать.

Это была мучительная, медленная игра. Но я был готов играть в нее годами. Потому что каждая такая мелочь — крошечная победа. Каждый раз, когда она не отстранялась от моего случайного прикосновения, когда передавала мне чай, когда советовалась по поводу цвета обоев в детской — это был шаг вперед.

Я начал читать вслух. Каждый вечер, ровно в девять, я приходил в гостиную, садился в свое кресло и открывал книгу. Не роман, не что-то сентиментальное. «Мастер и Маргарита». Нашу общую любимую книгу. Я не приглашал ее слушать. Просто начинал читать.

В первую ночь она сидела у себя наверху. Во вторую — спустилась на кухню, делая вид, что пьет воду. На третью — устроилась в кресле напротив с вязанием. Не смотрела на меня, не комментировала. Но слушала. Я видел, как ее пальцы замирают на спицах в напряженные моменты.

Как-то раз, когда я дочитал главу и закрыл книгу, она не ушла сразу.

— Почему именно эта книга? — тихо спросила она, все еще глядя на свои спицы.

— Потому что она о прощении, — честно ответил я. — И о любви, которая сильнее страха и смерти.

Она кивнула, поднялась и ушла, не сказав больше ни слова. Но в ту ночь свет под ее дверью не гас долго. И я надеялся. Надеялся, что она не просто вяжет. А думает. О нас. О прощении. О той любви, что, возможно, еще не умерла, а просто заснула под слоем льда и боли.