Онлайн книга «Два шага до проблем»
|
— Что там, Полина? Почему так тихо? Не отвечает, поглаживает руку. Галина Михайловна скрывается за ширмой. — Галина Михайловна? Что с ребенком? Почему он молчит? Скажите что-нибудь! Мой вопрос виснет в оглушающей тишине. Время останавливается. Что-то страшное, ужасное надвигается, давит на грудь, забирает воздух из легких. В глазах темнеет. Я против воли проваливаюсь в черную бездну. Свет где-то там, высоко над головой. Не могу выбраться. Сил нет. В нос ударяет запах нашатыря. Волна ужаса накатывает снова. Не знаю, сколько я была в отключке. — Что… с моим сыном? Скажите… пожалуйста… Галина Михайловна выходит из-за ширмы. Между бело-голубой маской и кипенно-белой медицинской шапочкой потухший взгляд. — Варенька… — безжизненный голос, — у малыша не было шансов… — Нет, — губы растягиваются в неверящую улыбку. Это шутка. — Не-ет, — машу головой, — вы ошиблись. Он жив. Зачем вы обманываете? Помогите ему! Дайте мне, я сама! Дергаюсь, чтобы встать, посмотреть на малыша. Он там, за ширмой, я знаю. — Варя, тише! Поля, держи ее! Полина наваливается телом сверху, держит за плечи. Она сильная, а у меня после нескольких часов схваток и родов сил нет. В вену впивается иголка. Тело обмякает, я снова проваливаюсь, на этот раз в белоснежное облако эйфории… Лежу в палате. Одна. Ни на что не реагирующая — ни на врача, ни на медсестру, ни на звонки мужа. Даже сообщения не читаю, которые вскоре перестают звучать — телефон разрядился. Есть не хочу, пить не хочу. Дышать и жить тоже. Физическая послеродовая боль ничто по сравнению с болью в груди. "Не было шансов..." "Не было шансов..." Как страшно... Слышу плач ребенка. Тоненький такой, жалобный. Закрываю голову подушкой, укрываюсь одеялом — не хочу слышать, не могу. Очевидно, схожу с ума, потому что мое укрытие не спасает... За окном ночь, в палате я одна, а ребенок плачет где-то в здании и успокоить его некому. А он плачет и плачет. Кое-как встаю с кровати, иду по стеночке на звук. В коридоре полумрак от двух тусклых лампочек и нет никого. Дохожу до другого крыла больницы. Плач становится громче и отчетливее, я уже близко. Остается сделать два шага до приоткрытой двери, в щель от которой в коридор льется неяркий свет одинокой лампы. Бокс для новорожденных. Малыш лежит в люльке. Один, в пеленки серые замотан. Личико красное от крика. Маленький такой, беззащитный. — Эй, ты чего, малыш? Испугался, что один в палате остался? Или мокренький? Дрожащими руками разворачиваю пеленки. Мальчик. На ручке бирки нет, на люльке тоже. Перевязанный пупок измазан зеленкой — недавно обрабатывали. Малыш засучил ручками и ножками, плакать перестал, прислушивается к моему голосу. Мокрый. — Ты чей, зайчик? Где мамочка твоя? Меняю пеленки. Не получается замотать туго, навыка нет. Беру мальчика на руки, присаживаюсь с ним на кушетку. Трогаю крохотные пальчики, умиляюсь ноготочкам, поглаживаю головку с черным пушком, розовые щечки. Гулю с нежной улыбкой, а он слушает мой голос. Хорошенький такой. Одинокий. Так до утра мы с ним и сидим в его палате. Я разговариваю с ангелочком, качаю на руках, песенки пою, а он слушает, зевает, засыпает, прижатый к моей груди. Утром в палату входит Галина Михайловна. — Вот ты где, а я тебя потеряла. Увидела спящего на моих руках ребенка, головой покачала. Я отворачиваюсь от нее, прячу малыша, укрываю собой. |