Книга Сделка, страница 2 – Лисса Джонс

Что я сделаю с ней? Еще не знаю. Знаю только одно: картина, где мою любовь трахнули в рот, впечаталась в мозг. Я буду видеть ее до скончания дней. Картина? Ха.

Моя муза оказалась шлюхой. Как прозаично.

Второй стакан – за забвение на последующие года.

К черту муз. Да здравствуют шлюхи.

Василиса

«Будь сильной, родная».

В тот день мама оказалась в больнице впервые. На белоснежной кровати лежала она, а плакала от страха я. Она утешала меня, гладила по голове. Она казалась прозрачной нимфой из детской сказки, но в ее болезни не было ничего от волшебства. Это был ад.

Хорошо, мам. Я постараюсь, обещаю. Я буду безупречной. Как ты.

Операция прошла успешно. Раковая опухоль была вырезана, и я думала, что мама останется со мной навсегда. Но если Бог решил кого-то забрать, он заберет.

Ее не стало ровно год назад. Моей родной, любимой, самой лучшей на земле мамочки.

Мама. Как много в этом слове. Я никогда и никому не смогу сказать «мама».

— Пап… – голос дрожит, когда откладываю вилку и отрываю взгляд от полупустой тарелки с омлетом и фасолью.

Гнетущая тишина за завтраком стала новым членом нашей семьи, как и пустой стул между мной и папой. Мы молчали лето, осень, зиму и весну, но так не может продолжаться вечно. Мама всегда говорила, что даже в самые темные времена жизнь не стоит на месте. Мы не должны сдаваться, а мой папа делает это изо дня в день. Только я не могу так. Не могу подвести ее, дом, наше семейное дело, передающееся от родителей к детям десятки лет.

— Пап?

Мы в ресторане при отеле одни. Последние месяцы здесь нет гостей, а из персонала остались лишь те, кто работал на шато многие годы подряд. Скатерти на круглых столах несвежие. От климата морского побережья на светлых стенах появились подтеки, а в нос бьет запах сырости, которого тут никогда не было.

Но папа не видит ничего из того, что вижу я. Не видит увядающих лоз винограда, не видит пустеющего отеля, не видит меня. Словно в тот день он похоронил себя вместе с ней, бросив меня здесь совсем одну. Он похудел и осунулся, постарел на десять лет и стал похож на дедушку, а не на моего папу, каким я его помню. На моего улыбчивого, заботливого любимого папу.

— Я сдала последний экзамен, – скручиваю бумажную салфетку в плотный жгут, старясь не дать горю выплеснуться наружу. Мой любимый, дорогой папочка… Ты тонешь в скорби. Всплывай, умоляю. Прошу, пожалуйста, посмотри на меня. Посмотри, папа! Я здесь, я жива, я рядом!

Но отец только кротко кивает, продолжая равнодушно поедать завтрак.

— Пап, мне нужно поступать куда-то. – Голос осиплый, как при ангине. Незатянувшиеся раны кровоточат с новой силой, заливая бьющуюся от беспомощности душу горячей кровью.

Я тоже скучаю. Папочка, я тоже не могу без нее, но я здесь!

— Пап, посмотри на меня… – сглатываю привычный ком в горле, но слез давно нет. Я выплакала целое соленое море. Плакала в нашей с мамой бухте, в спальне, на уроках и на занятиях с многочисленными репетиторами. И больше плакать не могу.

— Папа! – Подскакиваю на месте. Стул в тишине дерет ножками мраморный пол.

Я похожа на нее, очень похожа. Папа смотрит словно сквозь меня.

Взгляд некогда таких же зеленых, как у меня глаз, поддернут туманной поволокой. Это саван, не дающий увидеть, что случилось с виноградниками, с отелем, с нашим милым шато. Тут все увядает. Умирает. Все стремится к маме.