Книга Искры надежды, страница 103 – Оливер Стормс

Эмили качнула головой.

— Возрождение.

Да.

Именно так – правильно.

Кайл улыбнулся.

— Мне нравится. Это дает… надежду.

Современное искусство – это отражение времени, передающее самые актуальные идеи и тренды. Недавно в Нью-Йорке в галерее «Грей Арт» прошла вторая персональная выставка художницы Эмили Грин под поэтичным названием «Возрождение», которая вызвала немалый интерес и стала предметом для обсуждения широкой публики. Критики отмечают, что со времен первой сольной экспозиции мисс Грин сильно выросла творчески и стилистически, работы стали глубже, свет – ярче. А рядовые посетители рассказывают, что картины заставили их задуматься, переоценить жизнь и понять что-то новое о себе и мире.

Разумеется, «Стиль Сиэтла» не мог остаться в стороне. Наш журнал побеседовал с известной художницей. И хотя мы планировали сосредоточиться на выставке и представленных там работах, Эмили настояла, что сначала имеет смысл поговорить о более глубоких личных темах, которые, по ее мнению, являются ключом к пониманию ее творчества. Об этом – далее в интервью, с любовью собранном и записанном для вас Элизабет Фидельман.

СС: Итак, Эмили, что вы имели в виду?

ЭГ: Два года назад, на следующий день после моей первой сольной выставки, трагически погиб мой жених, Джастин Лейк. Пережить это было непросто. Я замкнулась в себе, перестала творить. У меня больше не получалось, как прежде, рисовать светлые, яркие картины. Чернота внутри меня была безгранична. Начались панические атаки, я перестала чувствовать вкус к жизни. Полагаю, многим из тех, кто пережил подобную трагедию, будут знакомы мои чувства.

СС: Очень соболезнуем вашей потере. А всем читателям, кто тоже не находит в себе сил справиться с личным горем, советуем не откладывать проблему и обращаться к специалисту.

ЭГ: Присоединяюсь. Работа с терапевтом – это действительно важный шаг к возрождению. К сожалению, я испытывала трудности с тем, чтобы раскрыться и войти в контакт со своими чувствами. Но все изменилось, когда я по настоянию семьи на время переехала в город, где в детстве проводила лето. Эта поездка и люди, которых я встретила, помогли мне принять свою тьму, свои шрамы, и найти внутренний свет. В мерцании светлячков, в улыбках друзей, в глазах любимого человека (смеется).

Кайл отложил журнал с крупным портретом Эмили на главной странице. Всякий раз, когда он доходил до этого места, он словно наяву слышал этот смех. Представлял, как она поправляет пушистый кардиган, в котором фотографировалась для обложки, заводит за ухо рыжую прядь.

За этим обычно приходили воспоминания об Эмили в его гостиной, приправленные глухой тоской. Прекрасные три дня, что они провели вместе в этом доме, остались в прошлом. Лето кончилось. Сейчас она была далеко – в Нью-Йорке, а может, в Сиэтле. Ему же оставалось довольствоваться портретом на глянцевой странице.

И тем не менее он был рад, что Эмили начала спокойно говорить о своей истории. Принимать свои внутренние шрамы – так же, как он в свое время принял отметины, что оставила ему жизнь. Это давало надежду.

То лето изменило их. И его тоже.

СС: Значит, город вашего детства стал для вас знаковым местом.

ЭГ: Да. Почти все работы этой выставки так или иначе вдохновлены им. То, что я пережила, позволило мне понять, что смерть – не конец любви. А возрождение – это не про забвение, а про переосмысление. Возьмите самую черную краску. А теперь добавьте каплю ультрамарина. Видите? Тьма сразу стала глубже, благороднее (улыбается). Так и с горем. Оно не исчезает, просто перестает быть плоским.