Книга Фон-барон для Льдинки, страница 102 – Анна Аникина

Свисток. Красная карточка.

В ложе сначала был громкий вздох разочарования. Потом тишина несколько секунд.

А дальше шум и споры. Было видно, как у скамейки запасных началось движение. Поднялся запасной вратарь. Похлопал ладонями в перчатках.

— Что это за парень? Пятьдесят первый. Интересный номер. Откуда взяли? - обратился Фридрих фон Ратт к руководству команды.

— Это из "Легии". Молодой совсем, конечно. Но талант.

— Как фамилия?

— Тухольский. Михал Тухольский.

— Польское дерби? Кто у них бить будет? Левандовский?

Все разглядывали совсем молодого вратаря. Чуть ниже основного вратаря. Светловолосый. В чёрной форме. Вышел почему-то в кепке.

— Смотрите, он как Яшин, в кепке, - сказал кто-то из ветеранов футбола.

Было видно, что парень волнуется. Подошёл. Взял в руки мяч. Постучал пару раз. Отдал нападающему. Встал в "рамку". Мягко пружинил коленями, пытаясь отследить взгляд игрока, бьющего пенальти.

В ложе будто температура упала. Никто даже не дышал.

Нападающий разбежался. Фирменная пауза перед ударом.

*цвета "Баварии" и "Боруссии"

Накануне отъезда в Болгарию ночью Соня вдруг залезла под одеяло к Тори. Обняла. Засопела в плечо. Это означало только одно - Сонечке нужно поделиться.

— Торичек, я не знаю, как это правильно называется. Когда всё время думаешь об одном и том же, - заговорила осторожно.

— Я тоже не знаю, как это правильно по-русски. Может, навязчивые мысли?

— Нет, оно не в голове. Оно везде, - и Соня приложила руки сначала к животу, потом к груди.

— Ты же не можешь думать животом. Только чувствовать.

— Я вся чувствую, Торичек.

— А о чем ты думаешь в этот момент?

— Об Антоне, - даже в темноте было ясно, что Соня покраснела.

— И что ты о нём думаешь? - мягко поинтересовалась Тори.

— Ну... Он.. Он красивый. Сильный, - Соне явно хотелось обсудить Белова-младшего.

— Да, и играет хорошо. А ещё у него глаза необычные.

— Ты тоже заметила? - аж подскочила Соня.

— И этими глазами он точно смотрел на тебя.

— Ой. Правда? Смотрел? Ты видела?

— Конечно. И я видела. И Алекс тоже.

Имя Алекса вылетело как-то само собой. Наверное, потому что Тори тоже постоянно думала. И эти мысли были везде. В голове, в груди, в животе и в руках. Ладони будто ещё хранили тепло его рук. Губы помнили каждый поцелуй.

— Алекс тоже видел? Я знаю, ему ты нравишься.

Пришёл черед Тори покраснеть.

— Алекс - это Алекс, - пожала плечами Сонечка, - Ему всегда нравилось всё самое лучшее.

— Но, Сонь...

— Не, Торичек. Алекс - это как Игорь. Старший брат. У меня лучшие братья на свете. И лучшие сестры. Ты и Катя.

Тори была готова расплакаться. Но пришлось ещё поддержать обсуждение достоинств Антона Белова и немного - хоккейных правил. Говорить много не пришлось - Соня всё рассказывала сама. Сама задавала вопросы, сама на них отвечала, пока не уснула с улыбкой прямо в кровати у Тори.

Когда они вылетали из Москвы, на пограничном контроле Лёля предъявила доверенность, подписанную Катей. Тори долго крутила в руках гербовый бланк, где было несколько слов рукой сестры. Её фамилия, имя, отчество и подпись. Синей шариковой ручкой. Почерк был очень похож на мамин. Стало тоскливо. Захотелось немедленно поделиться с Алексом. И он тут же откликнулся. И одно это пролило бальзам на рану.

На южном море Тори была впервые в жизни. Солнце здесь было ярче и все краски резче, чем в Москве. Пришлось сразу же надеть на голову кепку, а на глаза - дымчатые солнечные очки, подарок Кати. Вообще-то, они с Катей купили широкополую шляпу, но увидев Тори в ней, Соня сказала, что она похожа на тетю-мотю. Чья тётя эта Мотя, Тори попыталась тут же выяснить, чем вызвала приступ хохота у Лёли. Оказалось, что это очередная неизвестная идиома.