Книга Тайна боярышни Морозовой или гостья из будущего, страница 2 – Резеда Ширкунова

— Опять эта юродивая сбежала, Марфа? И что ты с ней возишься, давно уж они не бояре, а ты все к ним, как к дворянам, — процедила неприятная женщина, кутаясь в грубый овечий тулуп. Лопата, словно оружие, торчала в ее руке возле покосившейся калитки.

— Замолчала бы ты, Пелагея, — глухо отозвалась Марфа, не поднимая глаз. — Дитя и так мается, ночами не спит, все родителей ждет. А ты, как последняя ведьма, на живую рану соль сыплешь! Эхе-хе, взрослая баба, а вместо сердца — камень. Что тебе дитятко сделало?

— А ты не затыкай мне рот, Марфуша! — Пелагея уперла руки в бока, раздуваясь от злости. — Прабабка у нее старообрядкой была, и родители через раз в церковь ходили….

— Не наше дело, кто кому молится, главное, не безбожники. Да и ребенок не виноват ни в чем.

Мы миновали еще два дома и остановились у старенькой избушки. Ее стены, когда-то небесно-голубые, теперь облупились и потемнели от времени и непогоды. Крыша, под тяжестью снегов и дождей, просела во многих местах, словно под бременем прожитых лет. Перекошенные окна, затянутые мутным стеклом, печально смотрели на мир, как глаза, утратившие надежду.

— Пойдем, родная, знаю, что голодная. Когда только успела убежать? Ведь глаз с тебя не спускала. Эх, Аннушка, Аннушка, мне тоже не хватает отца твоего, Глеба Ивановича, да матушки Ефросиньи Матвеевны.

Мы поднялись по скрипучим ступеням крыльца, и Марфа, толкнув, отворила дверь. Пропустив меня вперед, она вошла следом. В крошечной прихожей женщина бережно обмела мои валенки березовым веником и пропустила в избу.

В избе царил особый, почти священный порядок. Сердцем жилища, как сказали бы встарь, была огромная печь, выбеленная известью. Она кормила, согревала и давала приют. В красном углу, под мерцающим огоньком лампадки, теснились иконы, напоминая о духовных ценностях. Мой взгляд сразу зацепился за икону Божией Матери, похожую на ту, что висела у моей бабки в деревне со стороны отца. Как же они там, мои родные?

Простые лавки, грубые сундуки, крепкий стол — вся мебель была из дерева и дышала основательностью.

Я взглянула в окно. Историю я знала хорошо, и неожиданно в голове вспыхнула мысль: «Неужели на уроках врали? Ведь стекла в крестьянских избах не ставили. Вместо них использовали промасленную ткань или бычий пузырь. А тут стекло… Пусть и не хорошего качества, но оно есть! Не должно его здесь быть!.. Разберемся со временем».

— Сейчас я помогу тебе раздеться, после мы с тобой пообедаем, — ворковала надо мной женщина, не ожидая ответа. Что-то странное сквозило в её обращении.

Она сняла с меня шубку и, бережно подняв, усадила на лавку.

— Марфа, что случилось с моими родителями? Где мы?

Женщина вздрогнула и побледнела, словно полотно, и шубка выпала из её рук. Как подкошенная, она негнущимися ногами, словно чужими, подошла к лавке и осела рядом.

— Заговорила! — тихо произнесла она, вкладывая в эти слова целую мольбу. — Услышал Бог наши молитвы! — перекрестившись, обняла меня. — Ты у меня дома, маленькая, а родители твои… сгорели в пожаре. Оба. Неужели не помнишь?

— Я ничего не помню! Очнулась перед пепелищем, и в голове — пустота. Знаю только, что меня зовут Анечка Морозова, и всё.

— Седмицу назад, поздней ночью, когда все давно спали, ведь зимой свечи берегут и рано ложатся, случился пожар. Земский* староста приходил, губной* наведывался, опрашивали всех, да злодея так и не нашли. А я уверена — поджог это был! Завидовали твоим родителям. После того как боярство отняли еще при прабабке, добрые люди, которым помогала Феодосия Морозова, помогли ее сыну, Ивану Глебовичу, подняться. А твой отец родился в 1680 году от Рождества Христова. Ты же, боярышня, появилась на свет через двадцать пять лет. Я сиротой была, дед твой взял меня в дом, помогать сначала его супружнице, а потом и твоей матери. Так и стала твоей нянечкой.