Книга Цветы эмиграции, страница 63 – Нина Ким

Спали на втором этаже. По всему коридору слева и справа шли комнаты для каждого ученика отдельно. Строгие и скромные, с самым необходимым набором мебели: узкая деревянная кровать, книжные полки над письменным столом, узкий шкаф для одежды. Перед сном воспитанники обязательно открывали двери в комнату, чтобы их могли видеть воспитатели. Два дежурных поста находились в начале и конце коридора, откуда темнел зрачок камеры видеонаблюдения. Густаву всё понравилось. Он так и сказал сыну и наткнулся на его пренебрежительный взгляд.

Дэн задыхался в школе. Ему казалось, что он превратился в оловянного солдатика. Оловянного солдатика без чувств: по команде должен маршировать, по команде поворачиваться налево и направо, по команде бежать в туалет справлять нужду, по команде садиться и оглядываться на камеру на потолке.

Прилепили бы на груди порядковый номер и дело с концом, всё равно никто не знает, как его зовут. Он сидел на уроках, уткнувшись носом в книгу или в тетрадь, как будто ему было интересно. В классе занимались всего восемь учеников, а по имени никто к нему не обращался. Однажды услышал, как два одноклассника тихо переговаривались, один из них кивнул на него и сказал:

— Вон тот – русский.

— А ты фриц недобитый, – с ненавистью произнёс про себя Дэн.

Не получалось переступить черту, которая пролегла между ним и классом: не хотели они дружбы с ним, да и какая дружба может быть? Драться не умеют, в футбол не играют; ходят по школьному периметру, боятся лишний шаг сделать. На уроках он сидел один, на переменах тоже бродил в одиночку по территории, наблюдая исподлобья за остальными.

Дэн забыл, когда смеялся в последний раз. Кому об этом расскажешь? Тошно было ему и дома: отец приходил поздно вечером и начинал бормотать про свои русские магазины, русские продукты, русскую водку и русскую колбасу. Значит, не зря Дэна в школе называют русским? Сам не знает, кто он есть на самом деле. И дома не лучше. Мать не похожа на себя прежнюю, даже готовить перестала – приедешь на выходные к ним, тащат его в ресторан. Лучше дома сварила бы борща или пельменей налепила, заикнулся один раз об этом, так она расхохоталась:

— Сынок, какие пельмени в Германии? Я их столько налепила за свой век, что вспоминать страшно. Отбивные вечером в ресторане будешь кушать.

И шла по магазинам покупать новую одежду. Она располнела, выкрасила волосы в белый цвет, старалась быть похожей на тетю Эмму: не смеялась заливисто, как раньше, улыбалась одними губами, хоть в глазах иногда прыгал прежний бесёнок.

— Мам! – звал её Дэн.

— Что тебе, занята я.

— Ничего, – отворачивался он от неё и злился: – Хоть бы раз меня погладила, всё тряпки щупает. Ненасытная.

Дэн вспоминал, как в маленькой кухне старой ташкентской квартиры они дурачились втроём: мать раскатывала тонкие кругляшки из желтоватого теста, отец лепил пельмени неправильной формы, а он рассыпал муку на столе и рисовал разные фигурки. Мать сердилась на них, отец чмокал её в перепачканный мукой нос, и она довольна улыбалась. Потом шумовкой доставала отваренные пельмени, которые катались по тарелке и брызгали соком. И Дэну было хорошо с родителями, тепло и весело. Он жмурился, потом потягивался, хотя знал, что услышит строгий голос мамы: