Книга Демонхаус, страница 81 – Софи Баунт

— К чему ложь?

Он поднимается – высокий, небритый, в одних черных штанах – и тянет меня за руку. Поворачивает. Приспускает мой халат, рассматривает синяк в области лопаток, касается его и шепчет заклинание. Мурашки бегут по пояснице. Я остаюсь неподвижной. Если буду дрожать, это даст Волаглиону повод обнять, проявить напускную заботу, что куда хуже боли. Он ведет себя так, будто на меня рухнул потолок, будто мои страдания никак с ним не связаны.

— Так лучше?

Я не отвечаю. Собираю последние кусочки гордости – и молчу. Волаглион спокоен. Но поверьте: в каждом вздохе есть потенциал насилия, оно чередуется с лаской. Один щелчок – и взрыв.

— Я заходил вчера вечером, – с мнимым раздумьем говорит он, слова рождаются с дымом.

— Разве?

— Где ты была?

— Правда хочешь знать?

Волаглион сухо задает вопрос снова.

— В церкви, – отвечаю.

О, запечатлейте картинку! Лицо его перекосило. Думает, что шучу, а я ведь действительно там была, спрашивала о Рексе. Он иногда исповедовался. Впрочем, ничего интересного священнику он не рассказывал. Зря потратила время.

— Мне послышалось?

— Я молилась. Здесь же икону не повесишь.

— Что, прости?

— И проводила эксперимент. – Он вопросительно поднимает брови, а я продолжаю: – Проклятья на некоторых демонов не действуют, так что перешла на молитвы.

Демон хватает мое запястье с такой силой, что кость чудом остается целой.

— Какой длинный-длинный язык…

Серное дыхание смерти.

Волаглион пронзает меня колючим взглядом. В глазах – пустота. Ничего, кроме темноты. И эта черная пустота способна раздробить внутренности, уничтожить. От сигары между его пальцев поднимается дым. Мне дурно. К счастью, демон отпускает запястье, выдыхает мне в лицо облако доминиканской отравы и начинает расхаживать по гостиной.

— У человеческой памяти есть любопытная особенность. С годами вы забываете о зле, которое вам причинили, и прощаете обидчиков, перестаете испытывать к ним ненависть.

— Не волнуйся, я пронесу презрение к тебе через века, – холодно улыбаюсь я.

Он подходит вплотную, с напускной нежностью гладит мою щеку (десять минут назад он по ней безжалостно ударил) и разглагольствует:

— Ты ведь помнишь то озеро… ах, ты знаешь какое, великолепное, чистейшее, совсем неподалеку от того места – о, ты знаешь, какого места, – где ты усвоила тот важный урок про чувства к мужчинам. Да, да, ты помнишь то место, того человека… но совсем позабыла о том, что чувствовала, совсем…

Я издаю короткий смешок и поворачиваюсь, чтобы не видеть его идиотских наигранных жестов.

— Ты думаешь, что у нас с Рексом любовь? – бросаю из-за плеча. – Серьезно?

Меня так поражает резкое изменение в чертах его лица – с улыбки на скрытый гнев, – что я замираю.

— Ты не умеешь любить, – твердо заявляет демон. – В тебе слишком много меня. Но он тебе интересен.

Глаза Волаглиона возвращают лазурный цвет. Оттенок настолько идентичен цвету радужек Рекса, что, глядя на демона, я вспоминаю, как прямо мне в глаза, не отрываясь, смотрел сам Рекс: в момент, когда сердце раздирало от мук выбора. Пульс отбивался в мозгах тараном. Один удар – Волаглион, который обязательно меня проучит. Другой удар – Рекс, который не простит. Удар. Удар. Проклятье!

Мне было невыносимо это зрелище. И далеко не из-за жалости. Рекс – наглый, не контролирующий эмоции, саркастичный – в ту секунду исчез, а вместо него остался разочарованный мальчик, который искал себя в моих же глазах. Искал надежду. Даже сейчас где-то наверху он думает обо мне, боится за меня, несмотря на мой поступок. Я чувствую его энергию… она направлена ко мне. Не знаю, в каком русле: хочет ли Рекс моей смерти, или понять причину поступка, или самому погибнуть навсегда и стать свободным (недостижимая мечта глупой ведьмы по имени Сара Шенкман). Я жду этого, как христиане – пришествие Христа. Смерть – мое облегчение. Я избавлюсь от обязательств, от долга перед исчадием преисподней, позволю себе закрыть глаза и больше никогда их не открывать, забыть боль, оставить борьбу и прогнивший мир…