Книга Проданная его светлости, страница 93 – Лиззи Голден

— Нет, матушка, не надо! — бросаюсь к ней, прикасаюсь к руке, да только та брезгливо отдергивается. — Это… это я виновата. И платье порвалось… сегодня. Я в нем бегала по саду… накажи лучше меня!

Вся застываю. Ведь Кэти — моя горничная, которую ее собственная мать бьет за каждую провинность, отчего она постоянно ходит в синяках. Ей еще нет и семнадцати, а она уже работает у господ. Я люблю ее как сестру. И она не виновата в том что я… какая-то не такая. Не леди.

— Я написала песню по старинному рецепту твоего рода, — довольно произносит матушка, сидя за столом, положив руку на плечо своего мужа. Я маленькая сижу за столом и невольно прислушиваюсь к разговору родителей.

— Там такой замечательный стих… музыка так и просилась, — продолжает она. — Теперь у Мари не останется и шанса стать кем-то другим, кроме целительницы.

— Но ты же говорила, что не хочешь видеть ее целительницей! — говорит отец, а у меня резко аппетит отшибает, что очень дурной признак.

— Я передумала, — пропевает матушка. — Ах… иногда думаю, зря оставила карьеру актрисы и не сбежала из-под венца, — мечтательно произносит она. — Как бы прекрасно сложилась моя жизнь…

— Зачем из-под венца, — хмыкает отец, преспокойно обедая, словно его это совсем не задело. — Никто тебя на цепи не держит, Лиастра. Ты вольна поступать, как считаешь нужным.

— Из дома меня, значит, прогоняешь? — смотрит та возмущенно. — А никуда я не уйду. И дочь до ума довести надо. Пусть хоть кем-то станет, а то ни кожи, ни рожи — замуж выгодно ее точно не отдашь…

— Лиастра! — повышает вдруг голос отец. — О чем ты только думаешь. Ей всего лишь двенадцать!

— Самое время начать думать о ее будущем! — отрезает та. — Так что, моя милая, — обращается она ко мне сладким голосом, — сегодня так уж и быть, спою тебе на ночь колыбельную. Я знаю, ты об этом мечтала, но… раньше все было как-то не до этого.

* * *

— Матушка, я спать хочу… пожалуйста, можно мы продолжим завтра?

Хочется заткнуть уши, спрятаться под кровать или залезть под одеяло с головой, куда не будут пробиваться звуки.

И не потому, что матушка плохо поет. Напротив. Просто колыбельная должна усыплять, а не волновать и будоражить.

Мне всего лишь двенадцать. И я не хочу слышать про кровь и Бездну. Я просто хочу уснуть и увидеть, как друг моего отца снова нашел к нам дорогу. Ведь он не приезжал к нам целых два года. А он единственный, с кем мне было так легко и спокойно, когда он гостил целых две недели.

— Ну уж нет, — слышу и желаю одного: чтобы у матушки сел голос. Плохо такое желать, но иначе не могу. Сойду с ума.

— Пока не втемяшу в твою пустую голову эту песню, не прекращу! Ты должна знать рецепт наизусть, нет гарантии, что этот листок никуда не исчезнет!

— « В том краю, где царила зловещая Бездна,

Где в сердцах — лишь пустыня, и души черствы… »

Зарываюсь носом в подушку и зажмуриваюсь.

Фабиан, где же ты? Услышь меня и приезжай… хоть на один денек. Пожалуйста. Ты мне очень нужен.

* * *

Бегу. Лечу, грозясь сломать себе ноги и заодно шею. Жалею, что не могу взлететь по-настоящему.

С разбегу падаю в объятия того, кого думала и не дождусь.

— Фабиан… — шепчу, проглатывая слова. В груди становится совсем тесно. — Ты… ты здесь… я не думала… ты услышал меня, правда услышал? Я… просто забери меня… забери, прошу.