Книга Проданная его светлости, страница 45 – Лиззи Голден

— Боль? — Он поднимает затуманенные глаза. Его все еще трясет, а на виске быстро бьется жилка. — От этой боли нет исцеления…

— Да бросьте, — отмахиваюсь. — И зачем столько пафоса? Боль как раз я могу убрать, если вы только…

— Вот это, — перебивает он, указывая на больную руку, снова безвольно повисшую вдоль кресла, — не болит. Я парализован. Точнее — рука и нога.

— На ноге то же самое, да? — не могу отвести взгляда от безжизненной на вид руки с черными венами-прожилками.

— С той же стороны до колена, — уточняет он, и его голос сипит, будто он простудился. — Вторая — чувствительная, я могу даже сам ложиться в постель. Пересаживаться в кресло, если нужно. Разве что с купанием, — он бросает быстрый взгляд на Альма, — мне помогают слуги. Я не нуждаюсь в твоей помощи, Рианна. Мне не нужна сиделка.

— Все это очень хорошо, — не могу успокоиться я, — но проблема остается на месте. И эти приступы… отчего они? Все из-за того укуса?

— Довольно, — прерывает он, тяжело вздохнув. — Я устал и хочу побыть один…

— Но вы и так все время один, ваша светлость, — влезает Альм.

— И мне это нравится!

— Как вы собираетесь отдыхать в кровати, полной осколков? — резонно замечает управляющий. А я потихоньку закипаю.

— Вот что, мне это надоело, — выдаю я. — Альм прав: нечего с вами церемониться. Иначе пока вы страдаете и лелеете свою болячку, мы все тут в бездонников превратимся!

С этими словами подхожу и беру его за больную руку. И не для того, чтобы положить ее ему на колени или почувствовать под пальцами что-то живое. А чтобы вылечить его и обезопасить нас всех.

Не успеваю дотронуться, как все мое тело пронзает дикой невыносимой болью. Не могу даже закричать, точнее — не успеваю. Сильной волной меня отбрасывает в сторону и швыряет о стену. Наступает темнота.

Медленно открываю глаза и вижу потолок со знакомой лепниной и рисунками милых ангелочков, летающих в облаках.

Моя комната.

Кажется, лежу в кровати. Шарю вокруг себя и тут же стискиваю зубы. Больно. Руки болят, как будто все в ссадинах. А еще тело, будто медом накачали — такое вязкое и неповоротливое, что даже шея не движется.

Муть в глазах проходит. С трудом приподнимаю руку и вижу… бинты.

Такое ощущение, будто я — снова в лечебнице после стычки с бездонниками. Но ангелочки на потолке хитро поглядывают, мол, нет, дорогуша, ты все еще в заточении у герцога.

Герцог… Фабиан. Ему стало плохо. И стекло… много осколков. Он страдал, я притронулась к больной руке, чтобы исцелить его и… будто меня молнией шарахнуло.

А потом еще раз шарахнуло, только об стену.

Память медленно возвращает картинки вчерашнего дня. Или… сегодняшнего?

Разглядываю руку. Кто-то заботливо перевязал ее на запястье, чуть выше и возле плеча. И сами плечи обклеены какими-то… пластырями, что ли?

А… кажется, я упала прямо на стекла.

Так, болеть у нас в планы не входило. Я целительница вообще или кто? Спасибо тому, кто перевязал раны и промыл наверняка — это ускорит процесс.

Кладу руку на вторую, на то место, где бинты. Ладонь светится, а в груди бурлит энергия.

Вот так, целители — они даже в гробу целители. А мне до гроба еще далеко, так что сейчас избавлюсь от всех этих мелких неприятностей.

Методично прикладываю руку то к одному месту, то к другому — где есть бинты. Правда, с одним пришлось повозиться: глубокая рана была. А еще на плечах. И даже на лице… вот это я умудрилась!