Книга Соткана солью, страница 149 – Полина Раевская

— Детка, пощади.

Увы, детка только входит в раж, слыша восхищенные эпитеты и хлопки, и ей становится совершено плевать на задирающееся платье, приличия и в какой-то момент на все вокруг.

Возбужденная всеобщим восторгом и красавинским голодным «хочу тебя» взглядом, с явным желанием не только трахнуть, но и спрятать ото всех похотливых глаз, полностью отдаюсь танцу. Я больше не пытаюсь соблазнить Богдана, что-то кому-то доказать, я просто кайфую от самой себя, от жизни, от возможности показать ту запертую часть себя, которой впервые за сорок лет дали эфирное время.

Медленно скользя грудью и животом по столу, принимая позу потягивающейся кошечки, я продолжаю смотреть Богдану в глаза и повторять за Бритни Спирс пошлое «я – твоя рабыня», чувствуя при этом каждой клеточкой небывалую свободу, что случилась так просто и внезапно.

Танец заканчиваю, как и положено «рабыне» – смиренно, на коленях. Мне аплодируют, одобрительно свистят и кричат «красотка», «лучшая», «бомба», но все это будто через какой-то вакуум.

Взбудораженная, вылезшая из собственной кожи, но счастливая, кое-как на дрожащих ногах, будто пьяная, иду к поднявшемуся навстречу Богдану и с улыбкой падаю в его надежные, крепкие объятия. Он снимает меня со стола и с чувством, будто помечая «моя», собственнически целует под улюлюканье и смех толпы. Я бы, пожалуй, смутилась, но мне слишком хорошо, да и как ни крути, приятно, что смогла завести своего мужчину.

— Тебе понравилось? – хочу услышать подтверждение.

— А ты не чувствуешь? – притираясь эрекцией к моему животу, иронизирует он.

— Ну, кто тебя знает, да и мы же женщины любим ушами, так что… – развожу руками, кокетливо строя глазки, на что Богдан ласково усмехается.

— Ты бесподобна, дроля, я бы увёл тебя и трахнул в темном уголке.

— Что мешает?

— Не хочу обламывать тебе кайф, развлекайся, – чмокнув меня в нос, усаживает к себе на колени и показывает средний палец все еще подтрунивающим над нами знакомым, кричащим что-то про то, что они могут выйти и оставить нас на парочку минут.

— Короткие дистанции, Дюша, не по моей части, – парирует Красавин и начинает шутливо препирается с этим Дюшей, а я смотрю и не могу сдержать переполняющих меня радости, нежности и восхищения от того, что Богдан так невероятно чувствует меня, понимает и ставит мой комфорт выше своих желаний. Сказать, что это кружит голову и вызывает цунами в душе – не сказать ничего. Прильнув к нему всей собой, не возражаю ни против его коленей вместо стула, ни против блуждающей по моему бедру горячей ладони, то и дело забирающейся под платье, ни против двусмысленных шуток, льющихся на нас водопадом.

Пусть. Меня совсем не смущает быть той, что вызывает неловкость и легкую, замаскированную под шуточные подтрунивания, зависть из-за того, что внезапно могу быть такой, какой другие уже не могут. Боле того, я прекрасно понимаю их насмешки, ибо долгие годы сама была в этом гиенистом лагере, убежденная, что это не зависть, а просто осуждение, и я ни за что бы не хотела оказаться на месте этих идиотов, не понимающих, как и в каком возрасте себя нужно вести. Но вот я здесь – в числе тех самых идиотов, – и мне настолько хорошо, что абсолютно пофиг, что об этом думает условная Лариса. Во всяком случаем мне так казалось, пока мелированный тип напротив, не выдал ядовито, с явной целью поддеть Красавина и поставить в неловкое положение: