Книга Соткана солью, страница 116 – Полина Раевская

Скольжу по обнаженному, крепкому торсу подрагивающими ладонями, забираюсь рукой в трусы, обхватываю каменный член и получаю, долгожданный, хриплый стон, отдающийся во всем теле сладкой судорогой.

Я размазываю выступившую на головке капельку смазки и начинаю ласкать моего мальчика в такт скольжения его пальцев между моими мокрыми складочками. Мы обоюдно стонем, целуемся с еще большей страстью и дрожим от удовольствия, но Богдан быстро перехватывает мою руку.

— Я так кончу, детка, – поясняет он.

— И что? – не понимаю ни слова.

— Не хочу так. Заебался спускать в трусы, хочу в тебя. Ты ведь позволишь? – он мажет языком по моим губам и, толкнувшись мне в рот, сладко сплетается с моим, проникая в меня двумя пальцами и проглатывая мой сладострастный стон.

В эту минуту, зарывшись пальцами ему в волосы на затылке и посасывая его язык, я готова позволить ему, что угодно, только бы он продолжал и не останавливался.

Поэтому, когда позади щелкнул обнаруженный Красавиным светильник, я даже не дернулась заласканная и поплывшая, зажмурила только защипавшие с непривычки глаза и, выгнувшись, насадилась на уже ставшие привычными за последнюю неделю пальцы.

А вот Красавин смотрел, жрал меня взглядом, будто не мог налюбоваться.

— Прекрати, – выстанываю ему в губы, задыхаясь от нехватки кислорода и душащего смущения.

— Не могу, ты пиздецки красивая, дроля, – урчит он и, широко лизнув мою шею, показательно прикусывает тонкую кожу, внимательно следя, как я покрываюсь мурашками наслаждения и стону в изнеможении. Мне приятно, безумно приятно от слов даже больше, чем от трахающих меня пальцев.

Привычная Лариса могла бы, конечно, поспорить и сказать, что все это лесть, неправда, но под этим маниакально вожделеющим, горящим однозначным “хочу тебя” взглядом, совершенно нет желания.

Я впервые чувствую себя по-настоящему желанной и действительно привлекательной. Это наполняет смелостью и, когда Богдан начинает спускаться поцелуями ниже: по шее, груди, животу, я не зажимаюсь. Откидываюсь на зеркало позади себя, развожу ноги шире, и позволяю ему провести носом по моим промокшим насквозь, сдвинутым в бок трусикам. Богдан, пристально глядя в мои помутневшие от возбуждения глаза, медленно проводит языком между моих ног, и все, я окончательно теряю себя, распахнув рот от невыносимого кайфа.

Красавин лижет меня в такт движущихся во мне пальцев, а я смотрю на поле огоньков позади него и сгораю в нем, вновь наполняясь тем чувством свободы, полета и счастья, когда ветер трепал мои рыжие кудри, а я бежала среди бескрайнего, огненного поля, собирая платьем оранжевую пыльцу, не зная ни забот, ни страха.

Мне до слез хорошо. Дрожу, скулю, всхлипываю и, лихорадочно дрожа, кончаю, растекаясь тягучим медом по комоду и стене.

Мурашки покрывают меня волна за волной. Руки Богдана везде: гладят успокаивающе, ласкают, нежат, язык по-прежнему между моих ног, лижет на грани с невыносимым – так медленно, ласково, сладко.

Мной в самом деле наслаждаются, а не просто трахают. И от этого глаза еще больше наполняются слезами, а внутри что-то ширится, растет, будто дрожжевое тесто в раскаленной, маленькой кадке, ползущее наружу.

Мне хотелось подарить не меньшее удовольствие. Да что там? Всю себя, даже, если это вновь никому не сдалось.