Книга Четыре года до Солнца, страница 86 – Алексей Котейко

— Я уже объяснял, почему решил пойти в армию.

— И в какой университет ты намерен поступать после окончания контракта? – быстро спросил старший О'Тул.

— Что?

— Я спрашиваю, в какой университет ты так хочешь поступить, что тебе потребовались дополнительные баллы и стипендия ветерана? Оксфорд? Кембридж? Гарвард?

— Ещё не решил, – Гилфрид избегал смотреть в глаза родителям.

— Стоило обдумать это, прежде чем врать, – вздохнул мужчина. Парень с удивлением обернулся к нему: в тоне отца и этом вздохе не было упрёка, только безнадёжная тоска и горечь. О'Тул быстро взглянул на мать – по её щекам снова текли слёзы.

— Слушайте, Эмили тут совершенно ни при чём! Не надо её обвинять! – начал было он, но мать прервала сына:

— Что ты, мы и не думали обвинять её… Да и зачем? Ведь сделанного не поправишь. Ты принёс присягу и армия в любом случае тебя получит. Мы просто хотим понять, что такого между вами случилось?

Гилфрид закусил губу, снова посмотрел на Невельскую и её гостей, стоящих на другой стороне лужайки. Он пытался подобрать правильные слова, но на языке крутилась лишь одна фраза, беспощадно жгущая стыдом, зато предельно честная:

— Я сам виноват. Я её обидел. Наговорил всякого, и Эмили убежала. Я не пошёл на выпускной, просто всю ночь бродил по поселению. А утром, когда проснулся, решил завербоваться в армию.

— Спасибо за честность, – отец похлопал его по плечу и грустно улыбнулся.

И в этот момент над безмятежно-сонным гулом голосов, смехом детей и шелестом листьев на деревьях поднялся пронзительный, безумный крик. Казалось, так не может кричать живое существо, и уж тем более человек. Протяжный, завывающий вопль ужаса и боли заставил всех вокруг вздрогнуть и повернуться на звук.

Амалия оседала на руках отца, захлёбываясь рыданиями.

— Я сейчас! – крикнул Гилфрид родителям, срываясь на бег.

Он нёсся прямо через лужайку, огибая замерших детей и придерживая на бегу винтовку. С разных сторон к девушке спешили ещё несколько фигур в форме. О'Тул разглядел бледное, перепуганное лицо Габриэлы Романо; увидел непривычно широко распахнутые от ужаса глаза Инны Павловой; мелькнули растрепавшиеся кудряшки Барбары Клосиньской.

И тут откуда-то с противоположной стороны появился Арно. Француз нёсся огромными скачками, винтовка была наискось переброшена за спину. Он первым из кадетов оказался возле Невельских, подхватил девушку из рук растерянного отца и осторожно уложил на траву лужайки. Амалия продолжала биться в истерике. Дети сгрудились в отдалении, кое-кто из малышей заплакал, не понимая, что происходит. По аллее уже спешил к собравшимся патруль из сержанта и двух рядовых.

— Дорогу! – прикрикнул сержант на любопытных зрителей. Оказавшись рядом с Арно, он быстро оглядел Невельскую и спросил:

— Ранение?

— Нет, – француз удерживал корчившуюся девушку. – Тут надо доктора и, похоже, успокоительное.

— Бегом доставить её в санчасть, – распорядился сержант, указывая рядовым на Амалию.

— Нет! – остановил их Леон. – Я сам.

Подняв Невельскую на руки, Арно напрямик, по лужайкам, зашагал к медицинскому блоку. Родители девушки поспешили следом. Сержант кивнул одному из рядовых, и тот, обогнав француза, принялся расчищать ему дорогу в толпе.

— Что тут случилось? – спросил Гилфрид у оставшихся на аллее мужчины и женщины. Младшие сёстры Амалии прижимались к женщине, а та обняла их за плечи. Мужчина смущённо посмотрел на парня, в глазах незнакомца блеснули слёзы.