Книга Сказки старых переулков, страница 133 – Алексей Котейко

— Послушайте, это тело лежит здесь, как минимум, пять или шесть месяцев. Произошла мумификация тканей. Похоже, это самое сухое и жаркое помещение в доме, и его давно не открывали, иначе бы мы имели процесс разложения.

Стефан устало махнул рукой. Судебный врач – сухощавый человечек с печальными глазами за толстыми линзами круглых очков – внимательно посмотрел на молодого человека. Два констебля методично осматривали письменный стол с бюро, книжные полки, платяной шкаф. На кровати, прикрытое простынёй, лежало тело дядюшки Альберта.

— Вы употребляете спиртное?

— Я не пил уже две недели.

— Опиум или кокаин?

— Нет.

Человечек властным жестом протянул руку, пощупал у Стефана пульс, проверил зрачки, зубы, попросил закатать рукава и долго изучал порезы и царапины на ладонях, появившиеся у молодого человека после всех дел в саду и доме. Наконец, не найдя для себя ничего интересного, врач вздохнул и развёл руками.

— Полагаю, вы просто переутомились. Слишком много работы, вам надо передохнуть. Просто чересчур реалистичный сон. Вы, видимо, были очень привязаны к покойному?

Стефан задумчиво глядел на едва проступающий под складками простыни маленький силуэт.

— Да.

— Что ж, предварительно могу сказать, что это не насильственная смерть – на теле никаких повреждений. Возможно, сердце. Либо какая-то хроническая болезнь. Судя по положению трупа, смерть наступила во сне.

— Простите, сэр. Тут вот… – старший констебль протянул молодому человеку незапечатанный конверт. Внутри обнаружились старая пожелтевшая фотокарточка и плотный лист бумаги, в верхней части которого затейливым почерком было выведено: «Последняя воля и завещание» и, чуть ниже: «Заверенная копия хранится у нотариуса…»

Врач, через плечо Стефана пробежавший глазами записанное в завещании, изумлённо присвистнул:

— Четверть миллиона! И вы единственный наследник!

Но молодой человек его не слушал. Он разглядывал фотографию: портрет по пояс, низенький кряжистый мужчина в капитанской форме, во всклокоченных тёмных волосах которого едва-едва пробились серебристые нити седины – и сидящая в кресле молодая женщина в светлом платье, смуглая, с длинными, причудливо уложенными тёмными волосами, явная уроженка южных морей. Мужчина обнимает спутницу за плечи и задорно усмехается в камеру, держа в руке неизменную коротенькую трубочку. Улыбается и женщина, и на фотографа смело, открыто глядят изумительной красоты глаза – те, в которых тонешь так, как нельзя потонуть ни в одном из океанов или морей.

В дремотном мареве летнего полдня озеро застыло неподвижной пластиной из тёмно-серого стекла, по которой тут и там были разбросаны одинокие снежинки тополиного пуха. За старыми, скрученными ветрами ивами, опустившими ветви прямо в воду, виднелись когда-то беленые, а теперь посеревшие от дождей стены хат и покосившиеся плетни. Чуть в стороне устремлялась в небо невысокая колокольня маленькой церковки – с облупившейся штукатуркой и единственным, теперь уже совсем редко певшим, колоколом.

Деревенька умирала, как умирают одряхлевшие, растерявшие своих потомков семейства. Молодёжь стала уезжать отсюда ещё в семидесятые, и как бы туго не приходилось вдали, на новом месте, ни за что не желала возвращаться. Обзаводились семьями, перевозили к себе родителей, или же приезжали сами – то на выходные, а то и на недельку-другую летом, сперва одни, потом с внуками, наполнявшими тихие улочки весёлыми колокольчиками детских голосов.