Книга Мои дорогие привидения, страница 81 – Алексей Котейко

— А вы его втравили!

— Почитай, погубили!

— Вон, как скрючило-то! Налицо явное бессилие, да и кошмары теперь замучают!

Робкие попытки Фёдора объяснить, что с лица он не спал, а всего лишь неудачно приложился носом. Что никто и никуда его против воли не втравливал, а тем более не губил. Что, наконец, он вовсе не против помучиться кошмарами – хотя никакие кошмары к нему за последние три дня и близко не подходили – так вот, все эти попытки пропали втуне.

К удивлению парня, трое местных жителей оправдываться даже не пытались. Баюн сидел у ног Насти, с видом партизана-революционера демонстративно рассматривал потолок, время от времени презрительно вздёргивал верхнюю губу и цыкал зубом. Он уже, кажется, смирился с приговором, и готов был всё так же с гордо поднятой головой принять расстрел у стены курятника.

Настя явно переживала и тушевалась, особенно когда речь дошла до «сидим мы это давеча вечерочком, чай пьём – а тут как завопит «любая моя!» Котофей в этот момент очень удачно и особенно громко цыкнул зубом, но Наина Киевна поглядела на кота с такой строгостью, что больше до конца «процесса» тот никаких звуков не издавал. Кикимора напоминала проштрафившуюся школьницу-отличницу, вызванную на ковёр к директору. Жизнь её – по крайней мере, в собственных глазах – выглядела погубленной окончательно и бесповоротно.

Оксана выбрала нечто среднее. Она хмурилась и тоже оправдываться не пыталась, что для такой бойкой девушки само по себе выглядело странным. Вид у русалки был усталый и снова (это Фёдора встревожило больше всего) начало всё сильнее проступать в лице отрешённое равнодушие. Даже когда Марфа Киевна, пылая праведным гневом, заикнулась о том, чтобы послать весточку Христофору Михайловичу, и пусть-де он лично хворостиной поганку проучит – девушка лишь пожала плечами.

«Что воля, что неволя – всё равно», – вспомнилось Феде. Писатель нервно сглотнул.

По итогам заседания чрезвычайно луговецкой комиссии трое из четырёх были признаны виновными по всем пунктам и приговорены к немедленной отправке по домам. Под присмотр родни, до назначения в дальнейшем наказания, соответствующего тяжести преступления. Четвёртый, призванный заложником обстоятельств и окружения, тем не менее, был отослан в его комнату с наказом ложиться спать, а утром приниматься, наконец, за то, ради чего приехал в эту глухомань. То есть писать, писать и ещё раз писать.

Фёдор долго ворочался без сна, слушая приглушённое ворчание за дверью. Сёстры Киевны явно не собирались спускать дело на тормозах. Иногда из общего фонового рокота, сливавшегося со всё ещё бушующей снаружи грозой, долетало что-то вроде: «повторное обращение», «навести порядок» и «вызвать Гришу». Последнее пугало больше всего, поскольку сулило некие неведомые бедствия и не давало ровным счётом никакого представления о том, кто такой этот Гриша.

* * *

Лес стоял умытый и посвежевший, залитый солнцем и заполненный птичьим пением. Множество капель воды, особенно обильно скопившиеся на паутинах, наполняли чащу переливами крохотных бриллиантов, когда на них падали лучи света. Тепло подсушивало воду, под деревьями уже ощутимо парило, и Федя даже отчасти радовался тому, что сидит в прохладе дома. Это был уже третий за неделю дождь, а Фёдор теперь корпел над ноутбуком, сочиняя новеллу за новеллой.