Книга Останусь пеплом на губах..., страница 34 – Анель Ромазова

И завтрак на подносе, включающий в меню всё мои любимые блюда, ничего не спасёт. Он настораживает, потому что я шугаюсь добросердечных проявлений. За ними, как мне удалось убедиться на опыте, всегда кроется страшный пиздец.

— Любимка, хватит дуться, смотри, что я тебе принёс, — выставляя на стол чашки, Арс косится многозначительно на сигарету, — Каро, кончай с этой гадостью, пока не втянулась. От этого кожа портится. Голос грубеет и…ты кормишь свою дочь никотином.

Дуться как– то мелочно на фоне всего. Арс вызывает во мне буйство отторжения.

— Я не кормлю Виту грудью, частично по твоей вине, — высказываюсь равнодушно, а взираю на показуху с заботой презрительно.

Я презираю скользких и двуликих. Лавицикий потерял моё доверие. Он его просрал, дав кучу поводов сомневаться в искренности поступков. Уважение слетело автоматически, но это и мой промах. Нужно было заподозрить гнильцу, связав их тесную дружбу с Германом.

Скажи мне кто твой друг, и я скажу, кто ты.

Не так ли?

Стоило опираться на древние истины, а не кидаться в дебри, только лишь по заманчивой обёртке. Вот и я заблудилась в нашей дружбе, когда подошла ближе, было уже поздно отступать и некуда возвращаться.

— Каро, не перекладывай с больной головы на здоровую. Я создавал все условия для твоего комфорта, но ты решила убиться в страданиях по больному ублюдку. Знаешь, если бы сын Германа был жив, его никакая психушка не спасла. Мне так жаль Геру, так жаль. Сдохнуть от руки человека, которому ты столько лет жопу прикрывал. Никому не пожелаешь, — заключает с убеждённостью и неким сочувствием к судьбе старого друга.

И не скажу, что Арс за Германом скучает. Чаще упоминает, чтоб уязвить меня и обвинить в его смерти. Иногда косвенно, иногда напрямую указывает, что я и Север были в сговоре. И ведь были, но сговаривались совсем не о том. Тимур вешал мне на уши блестящие фантики, а я охотно предавалась эфемерным грёзам.

— Север — не псих, а всё что произошло со Стоцким, он заслужил. Тебе сто́ит задуматься и не плодить вокруг себя ненависть, а то мало ли. Месть может стать для кого-то единственным утешением, — не вижу смысла расшаркиваться и притворяться.

Временно перестаю быть неодушевлённой статуей и огрызаюсь. Потому что ненависть к прогибам оказывается сильнее меня. Я чувствую себя сильнее и энергичнее, когда даю отпор. Трудно устоять, а держать острые когти в чехле ещё труднее. Просто накопилось и не помещается во мне.

— Ты мне угрожаешь? — на мгновение чувствуется, как на Арсе трещит самообладание, но он со стуком опускает сырную тарелку, и мизерная пиала со свежим липовым мёдом, едва не скатывается мне на колени.

Успеваю прихватить до того, как она рухнет и зальёт липким сиропом плед, который я накинула на плечи.

— Нет. Рисую светлое будущее. Всем воздаётся по его делам, — рассуждаю немного абстрактно и, может быть, неуместно.

Не ухожу в дом, потому что пассивно докуриваю.

— Ты поразительно похожа на свою мать. Не только внешне. Те же дьяволы скрывались в её глазах. Опасайся, Каро, перенять судьбу Ады, иначе окажешься в костлявых материнских объятых раньше, чем будешь готова с ней встретится. Напомнить, как она откинулась? — сощурившись пристально и муторно долго, препарирует меня хмурым взглядом.