Книга Останусь пеплом на губах..., страница 23 – Анель Ромазова

Пиджак валяется под стулом. Бабочка висит на спинке, а пуговицы на рубашке вырваны. Нервы дают о себе знать, обычно Арс — аккуратист и с алкоголем сдержан.

Странно. Но скорее страшно, на осадке пережитого.

— Что размотало -то, только не говори, что ревность. Или беспокоился, что я уже не вернусь. А может, этого ты и хотел? — злобно шиплю.

Лавицикий закусывает долькой. Кривится не от кислого вкуса, а от моих слов и тона. Я не милая девочка. Язвлю почти также часто, как дышу, но лишь с теми, кто задевает натянутые струны живого и чувствительного. Стерва — вторая моя ипостась, которой с каждым надломом становится больше.

Тарелку с нарезкой он швыряет по столу, на что она со стуком скачет и слетает, расколовшись надвое.

Взираю на его психический эпатаж равнодушно.

— У тебя, Каро, испытательный срок. Я не хочу тебя терять…пока, — брошенная им фраза не может не насторожить, — Ты моя семья, но делаешь всё, чтобы я об этом забыл. Зачем? Что тебе не хватает? Зачем толкаешь меня, видеть неблагодарную дрянь, вместо моей любимки? Я многое поставил на кон ради тебя. Пошёл против Германа, а он был хорошим и единственным другом. Я забыл про всё, а ты продолжаешь, хотя должна…

— В ногах у тебя валяться? Арс, ты продал меня Проскурину за два миллиарда, — мне трудно разместить в себе, но природное чутьё подсказывает и уже давно: Лавицкий мог в науку сотворить что-то из ряда вон.

Убить?

Скорее нет, чем да.

Проучить — запросто, но договорённость с Проскуриным вышла из-под его контроля.

Мне нужно быть осторожней, но как?

Арс трёт переносицу, видимо, закачивая в одурманенный алкоголем мозг немного трезвых мыслей.

— Продал? О чём ты? Мирон инвестировал эти деньги в наш проект. Мы стали партнёрами, и о тебе речь не шла. Он, как и я, не мешает бизнес и личное. Подожди, так ты у него была? — удивляется так искренне, что обладатели оскара позавидуют.

Но я не мнительная, и я ему не верю. Верю в существование контракта, но не в то, что Мирон устно не выставил требования на меня. Да, они не имеют юридической силы, но тем не менее был бы он жив, и тогда закапывали меня с розовым жемчугом в волосах. Лавицкого не ухватишь за хвост, вот и какой смысл вопить и предъявами утруждать голос.

— Была. Хочешь знать, что он со мной делал? — растягиваюсь в тусклой улыбке.

Стекаю на стул, салютуя стаканом воды в его, зависшее в паузе, выражение. Морщины скопились на переносице. Белки налиты гневом и кровеносная сетка, не предвещает ничего хорошего. Под глазами лежат бурые тени, игра света рисует на его лице что-то неведомое, тёмное и ожесточённое. Лавицкий борется с собой, а вот между чем и чем, я понять не могу.

— Я ни при чём, Каро. Я тебя защищаю, но у тебя мания кусаться, прежде чем, я разруливаю всё мирно. Ты сама его разозлила, сама нарвалась. Сама тряхнула дерьмо, а потом корчишь лицо, когда ощутила вкус на языке.

Меня одолевает чувство, похожее с паранойей. Арс назначил мне испытательный срок, как не придраться к его словам. Его придирчивый и мутный взгляд, отслеживает все эмоции и их не так уж много. Усталость и опустошение не имеет границ. Я не воюю, а пытаюсь мало-мальски разобраться, знал он или нет о намерениях Проскурина.

— Такого дерьма я ещё не видела. Надеюсь, никогда не сталкиваться с твоими партнёрами и на званые вечера не ходить, — сверкаю молниями в зрачках из-за безвыходности.