Книга Кофе по понедельникам, страница 98 – Алексей Котейко

— Родители пили, практически каждый день. Жили от получки до получки. Я им, по большому счёту, только мешала, – девушка как-то судорожно вздохнула. – Знаешь, это страшно, когда тебя могут ударить, чем под руку попадётся. И очень больно. Но всё равно от того, что тебя не любят – больнее.

Серёга почувствовал, как глаза защипало. Ему и раньше казалось невероятным, чтобы кто-то мог не то, что ударить – накричать на эту девушку. Но сейчас, когда Жанна рассказывала, она выглядела особенно хрупкой и уязвимой, и парень понимал, что он, возможно, единственный посторонний человек, которому сероволосая доверила свою историю.

— Моя бабушка была вдовой железнодорожника. Жила в том доме, – девушка кивнула на здание с башенкой. – Она всегда старалась за мной присматривать, а когда я подросла, то и вовсе переехала к ней. Родителям, в общем-то, было пофиг. Это только благодаря бабушке я пошла в школу, училась. Без неё я бы, наверное, просто сгинула.

Жанна мельком взглянула на заброшенный дом и прикрыла глаза:

— А потом, однажды, родителям почему-то стало не пофиг. Они были пьяные вдрызг, когда явились к бабушке. Я плохо помню, как всё произошло – мне было всего десять. В какой-то момент бабушка велела мне убегать – и я убежала, – по щекам девушки побежали слёзы. – Была уже глубокая ночь, я бродила по округе и боялась возвращаться.

Сергей вдруг ясно представил себе заводской посёлок, едва освещаемый тусклым светом уличных фонарей, и одинокую фигурку ребёнка, погружённого в темноту и страх. Голос Жанны звучал всё тише, слова она теперь произносила с трудом, словно вытаскивая глубоко засевшие занозы:

— У дома стояли машины скорой, милиции. А я сидела тут, на мостике, смотрела – и не хотела верить. Убийство по неосторожности. Как такое вообще может быть, скажи? Что значит «по неосторожности»? – Жанна всхлипнула. Серёга чуть сильнее обнял её и легонько коснулся губами затылка. Волосы девушки всё ещё слабо пахли сиренью.

— Я увидела, как вынесли из подъезда носилки, укрытые белым. И поняла, что теперь действительно – всё. И решила, раз бабушки больше нет, то и мне…

Она махнула рукой в сторону рельсов.

— Но тут появился милиционер. Пожилой уже, совсем седой. Знаешь, он не кинулся ко мне, не закричал, не попытался увести силой. Он просто подошёл – как ты – и обнял за плечи. Я не помню, что он мне говорил, только помню, что плакала и плакала, а он стоял и гладил меня по голове. Потом поднял на руки и понёс в машину.

Жанна немного помолчала. По мостику прошло ещё несколько пешеходов. Худощавая старушка, ковылявшая, тяжело опираясь на клюку, с подозрением посмотрела на обнявшуюся пару у парапета.

— Меня отправили в детский дом, родителей я больше никогда не видела. Оба умерли в тюрьме, так и не дождавшись освобождения. Мне досталась их квартира, и бабушкина – оказалось, бабушка подписала свою в наследство мне. Я хотела после детдома жить в её квартире, но просто не смогла, – тихо закончила Жанна. – Каждую ночь мне снилось, как бабушка велит мне убегать, и я убегаю, и вокруг только какие-то тёмные коридоры, а потом мостик – и быстро приближающиеся рельсы. В родительской я жить тоже не могла, так что в итоге сняла квартиру, а эти две сдавала. Ну а потом – одни отношения, другие, переезды… – она чуть отстранилась и подняла голову, заглядывая в лицо художника. – Ты веришь в родовые проклятия?