Книга Олимпийская башня, страница 32 – Ольга Погодина-Кузмина

Бовин приподнимается.

— Товарищи, посерьёзнее! Времени мало, не отвлекайтесь!

Ярвинен говорит по-фински, переводчик спрашивает:

— Это правда, что гимнаст Грант Шагинян имеет повреждение ноги?

Шагинян смущённо прячет глаза.

— Было дело… Ранило в сорок третьем году, на фронте. Думал, не то что гимнастикой, ходить не смогу. Инвалидом жизнь закончу…

Тренер перебивает гимнаста:

— Видали инвалида? Да у него соскок с коня – это же песня армянской зурны! Он же в Будапеште шесть золотых медалей взял на гимнастическом турнире. Сразу на четырёх снарядах! И здесь уже золото и серебро.

Шагинян улыбается.

— И ещё возьму. Завтра на брусьях…

Саволайнен фотографирует Шагиняна, Ромашкову, Саксонова. Ярвинен спрашивает:

— А всего – сколько фронтовиков в вашей команде?

Бовин пожимает плечами.

— Мы не вели подсчёт. Но, кажется, не меньше половины. Что вы хотите – всего одиннадцать лет прошло с сорок первого года…

Гимнастка Маша Гороховская поднимает руку, как в школе. Оглядывается на спортсменов.

— Можно я скажу, ребята? Многие из вас сражались на фронте, были ранены, контужены… Кто-то – как Ваня Удодов, как Витя Чукарин – чудом выжили в нацистских лагерях смерти. А кто-то работал в тылу, на заводе. Или, как я, пережили блокаду Ленинграда. В пустом холодном общежитии, когда нет сил подняться с постели… Но ты встаёшь, идёшь на крышу тушить зажигательные бомбы.

Саволайнен делает фотографии. Нестеров встречается с ним взглядом, сжимая в руке записку, в которой назначено время и место встречи. Когда все потянутся к выходу, Алексей найдёт случай сунуть записку Матиасу в карман.

— Знаете, что я думаю? Мы все фронтовики, – продолжает Маша, оглядывая ребят. – Вся страна, от мала до велика. Только война не сломила нас, а закалила. Сжала в тугие пружины. Мы узнали большое горе, но не перестали мечтать и дерзать. И мы будем бороться за то, чтобы жизнь наша была по-настоящему счастливой!

Спортсмены хлопают в ладоши – не по разнарядке, от души. Ярвинен смотрит на девушку.

— Я хотел спросить… Сборная ФРГ тоже впервые участвует в Олимпиаде. В Советском Союзе до сих пор испытывают ненависть к Германии? И к тем странам, которые воевали на стороне Гитлера?

Бовин с тревогой оглядывается на Серова, но тот молчит, молчат и спортсмены. Нестеров, сам не зная, почему вдруг вспомнил эти стихи, начинает негромко читать отрывок из Гейне:

— Ein neues Lied, ein besseres Lied, o Freunde, will ich euch dichten, – и сам переводит: – Новую песню, лучшую песню, друзья мои, я напишу для вас…

Гороховская подаётся вперёд, показывая на блокнот Хильды Брук.

— Запишите там себе… У советских людей нет ненависти к другим народам. Мы ненавидим только нацизм. Только нацизм!.. И мы никогда не позволим ему возродиться.

Зелёные лобстеры медлительно шевелят клешнями, словно монахи возносят молитвы морскому богу. Рядом аквариум с рыбой. Карпы и сазаны, перебирая плавниками, сквозь мутное стекло наблюдают за сухопутными чудовищами. Слышен стук ножей и вилок, на террасе играет оркестр.

Перед Мезенцевой на белоснежной скатерти бокал белого вина, соус, мисочка с лимонной водой для ополаскивания пальцев. Перед Шилле стакан виски со льдом.

— O! Manific! Великолепно… Я мечтала об этом два года, – Глафира с наслаждением разломила лобстера, наклонилась, чтобы высосать сок из клешни. – Мы здесь живём в нищете и убожестве, господин Крамп… В нищете и убожестве.