Книга Агент: Ошибка 1999, страница 16 – Денис Вафин

Калькулятор молчал. Сорок восемь часов. Можно поспать.

Наверху тётя Зина спала. В Чертаново Катя, может быть, тоже наконец заснула — с телефоном на подушке и работающим телевизором.

Он зажмурился. Катин голос ещё звучал в ухе — «ты иногда бываешь нормальный». Синий текст ждал за веками. Пальцы чесались, будто уже запомнили следующее слово. Через сорок восемь часов оно должно было уйти в печать.

Стук клавиш.

Ровный. Без пауз. Без возвратов.

Кто-то печатал. Не он. Или он, но не совсем. Антон слышал далёкое, как из-под воды, размеренное постукивание пластмассы и знал: так живые руки не работают. Пальцы спотыкаются, догоняют опечатку, возвращаются, стирают. Эти не возвращались. Ни одного исправления.

И всё же это были его руки. Он чувствовал каждое движение. До самых кончиков. Безымянные и мизинцы, которыми он в жизни почти не пользовался, сейчас работали ровно, как указательные. Обе руки превратились в один инструмент.

Антон попытался открыть глаза шире. Веки не слушались. Как после заморозки у стоматолога.

Стук продолжался.

Где-то за стеной вздохнул мотор. Короткий пуск, ровный гул. Антон знал этот звук так же, как знал голос сестры. Ротапринт пошёл.

Не сам. Его руки. Мышка кликнула правильные пункты, команда сработала, вал начал своё дело — всё это через него, без него. Он был внутри собственного тела и не имел к нему отношения.

Из носа пошла кровь. Он почувствовал тёплое на верхней губе. Пальцы продолжали стучать.

И тут — впервые за длинные чёрные минуты — Антон испугался не того, что не может открыть глаза как следует.

Он испугался того, что не хочет.

Началось с холода.

Бетон. Спина. Подвал. Антон лежал на полу, щекой к линолеуму, и сверху, через лестницу и щель под дверью, сочилось радио. Тётя Зина всегда засыпала под «Маяк». Новости шли сквозь шум:

«…до выборов в Государственную Думу остаётся девяносто четыре дня…»

Девяносто четыре. Декабрь. Сентябрь ещё не кончился, а страна уже жила декабрём, Чечнёй, взрывами, преемником и разговорами у метро. Антон сел не сразу. Шея затекла, рот был сухой, на языке — вчерашний кофе. Часы на стене — семь пятьдесят. Значит, проспал час с лишним.

Радио наверху зашуршало и опять выдало тот же сентябрь: рубль к доллару, войска в горах, выборы. Чужие большие слова доходили до подвала только обрывками, как через плохую линию.

Где-то между этими обрывками Антон вспомнил звук соединения. Пятая минута, ровный гул несущей. Две недели назад ему уже снилось, будто в подвале снова подал голос его сгоревший модем, и он проснулся счастливый на полсекунды, пока не понял, что это сон. Сейчас счастья не было. Только тот же самый гул в памяти и лампа над головой, которая светила одинаково в три ночи и в восемь утра.

Подвал вообще жил без времени: наверху уже, наверное, открывали ларьки и чайники, а здесь всё ещё тянулась та же ночь. И штука в голове жила именно по этому подземному времени, где нет ни утра, ни передышки.

До восьми оставалось десять минут, но ровно к восьми Михалыч почти никогда не приезжал. Где-то в Раменском у него были серьёзные люди и ночь без сна. То есть пока не пожар.

Антон перевернулся на спину, подтянул колени и встал на четвереньки. Как больная собака. Колено хрустнуло. В двадцать четыре такие звуки раздражают сильнее, чем в шестьдесят, потому что понимаешь: рано ещё.