Книга Амурная примета, страница 25 – Евгений Сухов

К неизбывному чувству ревности прибавилось еще и липкое чувство страха. Рудольфу Вершинину все время казалось, что вот раздастся звонок в дверь и в квартиру вместе с судебным приставом войдут полицейские, которые сначала опишут, а затем отберут последнее, что у него осталось. А самого его заарестуют и отведут в следственную тюрьму, куда его посадят в одну камеру вместе с насильниками, грабителями и убийцами. Посему даже в их редкие выходы из дома Рудольф Залманович по возвращению первым делом подозрительно осматривал углы дома, арки и близлежащие кусты, опасаясь, что там в засаде прячутся полицейские агенты, которые набросятся на него, скрутят и наденут на руки оковы.

Нервическое состояние Вершинина негативно сказывалось на отношениях с Эмилией, хотя и так ругань и споры имели место едва ли не каждый божий день.

И вот наступил роковой час, когда был потрачен последний рубль.

— Это все ты! – в припадке отчаяния воскликнул Рудольф Залманович и едва не ткнул в лицо Эмилии вытянутым указательным пальцем. – Ты выпотрошила мои карманы и довела меня до банкротства! Из-за тебя меня скоро посадят в тюрьму за долги! Все, с меня достаточно, – стал натягивать на себя рубашку и брюки Вершинин. – Я ухожу!

— Нет! – кинулась ему в ноги Эмилия и, зарыдав, стала стягивать с него брюки. – Останься, умоляю тебя!

В эту ночь она осыпала его такими ласками, каковых он, несмотря на его опытность, еще не ведал. Ибо неистовая страсть, смешанная с отчаянием, делают поразительные вещи.

Через день собралась уходить уже Эмилия, заявив:

— Хватит с меня этой нищенской жизни. Лучше заниматься поиском клиентов на бульварах, недели влачить столь жалкое существование с человеком, неспособным обеспечить даже себя…

Уже Вершинин бросился ей в ноги, обнимал колени и слезно упрашивал не бросать его и остаться с ним. Вновь все закончилось животной страстью с такими неистовыми ласками, словно настал последний день их жизни…

Инфлюэнца долго не отпускала Ивана Воловцова, нещадно изнурив его и вымотав так, что ежели бы подул сильный ветер, то следователя по особо важным делам унесло бы, как осенний листок, к чертовой бабушке или даже куда подалее. Наконец на шестой день болезни температура спала, и голова начала хоть что-то соображать. Появился аппетит, а вместе с ним и кое-какие силы, дабы начать двигаться. Ломать Ивана Федоровича перестало, но ощущение, что почти всю полную неделю на нем пахали или возили мешки, нещадно понукая и избивая плетьми, продолжало оставаться.

В понедельник утром двадцать пятого января к Воловцову снова пришел старый лекарь и опять простукивал его костяшкой согнутого указательного пальца и прослушивал легкие с помощью доисторического деревянного стетоскопа. По истечении без малого получаса, проделав с выздоравливающим больным все необходимые манипуляции, лекарь удовлетворенно хмыкнул и торжественно изрек:

— Сегодня и завтра еще побудьте дома, дабы ликвидировать остаточные явления инфлюэнцы, а в среду можно будет и на службу пожаловать. Только одевайтесь потеплее, ноги держите в сухости и не пейте холодного, – наставительно добавил лекарь. – А еще избегайте скопления людей. Чай, теперь уже ученые стали…

— Это да, – соглашаясь, кивнул старому эскулапу Иван Федорович и клятвенно пообещал ему все его рекомендации выполнять беспрекословно. Каковые оба последующих дня исполнял неукоснительно и точно, чтобы поскорее сбросить с себя последствия инфлюэнцы и приступить к исправлению служебных обязанностей.