Онлайн книга «Тайна старого саквояжа»
|
Козицкий как-то взахлеб вздохнул и продолжил: — Мы отнесли тело главноуправляющего в сарай, где лежала прошлогодняя картошка, и я выкопал яму где-то на аршин с четвертью. «Надо глубже закопать», — сказала мне Настасья, и я стал копать еще, покудова не начался суглинок. Мы забрали портмоне, сняли с него запонки и часы и закопали труп. А сверху насыпали картошки… — А потом занялись уборкой малой гостиной, чтобы замести все следы преступления и уничтожить возможные улики? Так? — спросил Иван Федорович. — Да, — глухо ответил Козицкий и поправился: — То есть нет. Этим занялась Настасья, а я отправился во флигель. Я не мог туда снова возвращаться, в эту комнату… — И вы, конечно, не подумали о том, что, уничтожая все возможные улики в малой гостиной, вы предоставляете нам новую улику, правда, косвенную? — спросил Иван Федорович. — Это какую же? — удивившись, поднял глаза на судебного следователя Козицкий. — Такую, что все комнаты давно не убирались, в них пыль, а в малой гостиной — порядок и чистота. — Не подумали, — согласившись, поник головой Козицкий. — Своего пса вы пристрелили потому, что он лаял на сарай и мог привлечь внимание? — дописал показания Козицкого Воловцов. — Да, — ответил Самсон Николаевич. — Любил я этого пса… — Хорошо, — устало сказал Иван Федорович. — Распишитесь здесь и здесь… — Что со мной теперь будет? — убито спросил Козицкий. — Суд будет, — ответил Воловцов. — А потом? — Голос Козицкого заметно дрожал. — А чего вы ожидаете? — удивившись, пожал плечами Воловцов. — Потом этап и каторга… Козицкий закрыл лицо ладонями. Плечи его вздрагивали. — Боже, — услышал Иван Федорович шепот арестованного уже не по подозрению, а по совершению убийства. — Боже… * * * По приезде в Рязань Ивана Федоровича ожидало письмо. Дело об убиенном мальчике Коле Лыкове и пропаже его руки получило новое продолжение, совершенно неожиданное… А произошло вот что. Двадцать шестого июня, ближе к вечеру, когда солнце, подумав, не пора ли ему плыть за горизонт, склонилось-таки к решению: да, пора, четверо карпухинских девиц, как обычно, решили позабавиться самым ходовым деревенским лакомством — полузгать семечки подсолнечника. Но грызть семечки без задушевного разговора — впустую добро переводить. Присели они на лавочку возле избы Лукьяна Матюшкина, где обычно по вечерам собиралась сельская молодь, и ну косточки всем парням перемалывать. Досталось и Лукьяну, какового на селе звали не иначе как Лукашкой, поскольку уважения на селе он не имел, ибо за крестьянской работой его никто никогда не видывал, да и ремесла никакого он не знал. Зато Лукьян Матюшкин лихо наяривал на гармошке, мог сбренчать и на балалайке, коль кто просил, да и деньжата у него водились, невесть откуда взятые, посему водочка в его доме не переводилась и можно было завсегда у него угоститься. А какое без водки на селе веселие? Словом, жил Лукашка весело и пьяно, и парней сельских мог завсегда приветить, не за просто так, конечно, а за какую-нибудь услугу. Вот и собирались возле его избы сельские парни и девчата, места веселого и хмельного. В ночь-полночь к Лукашке можно было зайти запросто ежели не по делу, так просто для какой-то забавы или для разговора. Бывало, что приходили парни с девицами для тайных свиданий — всех привечал Лукашка! Словом, парнем был своим в доску. Дружбу же Лукашка с деревенскими особо ни с кем не водил, хотя знался и приятельствовал со всеми ворами и конокрадами аж всей волости, а может, и всего уезда. Случалось, что приходилось видеть в его дворе незнакомых пришлых людей, а то и лошадок, невесть кому принадлежавших, верно, краденых. Заявлялись к нему несколько раз даже с обысками, да вроде ничего особого не находили. Словом, жил Лукашка как хотел, и все-то ему сходило с рук. Не присмирел, даже когда взяли под стражу его приятелей Павла Тулупова да Коську Малявина. И едва не каженный вечер звучала в избе Лукашки или на улице его веселая гармошка… |