Книга Губернское зарево, страница 45 – Евгений Сухов

Похоже, сын Марьи Степановны Кокошиной совсем не умел пить. Видя это, Феодора Силантьевна уложила его на свою кровать и стянула с него сапоги.

— А ты, Боже мой, – сокрушалась она, поглядывая с неизбывной жалостью на сына своей подруги. – Вот беда-то, вот беда-а-а…

Единственный вопрос, который Воловцов и Песков успели задать Кокошину, – какую в целом сумму составляли процентные бумаги его матушки.

— Восемнадцать тысяч, – ответил Владимир Игнатьевич и тут же крепко заснул.

— Однако, – посмотрел на Воловцова Песков, не сразу найдя его затуманенным взором. – Это ж целое состояние!

— Для кого состояние, а для кого и два состояния, – сдержанно заметил Иван Федорович, едва ворочая языком. Настойка оказалась столь крепкой, что мало уступала по производимому эффекту водке или коньяку.

— А для кого – два? – пьяно спросил Песков.

— Что – два? – поднял мутный взор на рязанского судебного следователя московский судебный следователь по наиважнейшим делам.

— Это ты сказал – «два», – перешел на «ты» со старшим товарищем Песков.

— Ну, сказал, и что? – с некоторой долей агрессии спросил Иван Федорович.

— Ничего, – пожал плечами титулярный советник.

— Вот и молчи.

— А я и молчу…

Вечером, когда хмель прошел, всем было изрядно неловко…

Владимиру Игнатьевичу Кокошину за то, что он, придя в чужой дом к чужим людям, напился до безобразия и уснул на хозяйской постели прямо в сапогах. Хотя ему-то, учитывая несчастие с матушкой, его недавнишнее состояние было как раз наиболее простительно.

Виталию Викторовичу Пескову было стыдно за то, что он напился во время исправления служебных обязанностей и нес всякую околесицу. И еще, без разрешения перешел на «ты» с судебным следователем по наиважнейшим делам Департамента уголовных дел Московской Судебной палаты его высокоблагородием Иваном Федоровичем Воловцовым, будучи без малого на десять лет младше его.

Ивану Федоровичу Воловцову было весьма стыдно за то, что он, как старший по возрасту и чину, не смог контролировать ситуацию и довел ее до рядовой попойки. Впрочем, многое можно было свалить на тетку, вернее, на ее эту вишневую наливку, что и не преминул сделать московский отпускник. Строго посмотрев на Феодору Силантьевну, копошащуюся на кухне с ужином, он свел брови к переносице и изрек:

— Тетушка!

— Чево? – отозвалась она с кухни.

— Ты зачем нас всех напоила?

— И не собиралась, Ванюша, – ответила тетка. – Вы сами всю четверть почти за милую душу вылакали, силком вам наливку никто в рот не заливал…

— А зачем не предупредила, что наливка твоя такая крепкая? – продолжал своими вопросами оправдывать себя и других Воловцов.

— Вы что, дети малые? – Она вошла в комнату и обвела троих мужчин насмешливым взглядом. – Не чуяли, что не воду и не молоко пьете?

— Все равно, – еще более нахмурил брови Иван Федорович и замолчал. Потому что говорить было нечего.

— Ладно, мне в гостиницу пора, – заявил Кокошин. – К похоронам еще надо готовиться…

— И я пойду, – стараясь не встречаться с Воловцовым взглядом, сказал Песков. Выглядел он уже не таким франтом, как в начале их знакомства.

— У меня к вам один вопрос остался, уж простите великодушно, – задержал уже на пороге Кокошина Иван Федорович.

— Да, – обернулся к нему Владимир Игнатьевич. Все же вишневая настойка ему помогла: он не был уже белым как полотно и не выглядел настолько убитым горем, как несколько часов назад.