Книга Домой приведет тебя дьявол, страница 61 – Габино Иглесиас

Мне стало невмоготу и дальше перебирать воспоминания, и я вернулся к просмотру жизней других людей, но тут тоненький голос у меня в затылке напомнил мне, что я трус, потому что не позвонил Мелисе и не извинился. Кто-то испек хлеб. Милая женщина приобрела щенка. Трамп снова сказал что-то невероятно глупое. Кто-то пытался остроумничать, кто-то попусту тратил слова, говоря о вещах, ему ненавистных. Мы втроем, сидевшие за столом, собирались сделать что-то такое, что, возможно, изменит наши жизни, что поставит нас лицом к лицу со смертью – так близко, как это только возможно, чтобы она не скосила тебя. И никто не знал и не заморачивался. Мир будет существовать и дальше. Смерть – это лишь маленький перерыв, который касается только тех, кого Костлявая забирает с собой.

Появившаяся рядом со мной фигура прервала ход моих мыслей. Это снова была официантка. На сей раз она принесла тарелки. Я вернул телефон в карман и решил больше не бичевать себя, заглядывая в папку аватарок Мелисы. Тот, кто сказал, что лучше любить и потерять любовь, чем вообще никогда не любить, был, вероятно, ушлепком, который никогда не терял то, что любил по-настоящему.

Ели мы молча, заталкивали еду в голодные рты, делая это с увлеченностью людей, которые не хотят думать о том, что, может быть, это их последняя еда. Мне хватало ощущения движухи, выполнения чего-то такого, что улучшит мое положение.

Деньги.

Мелиса.

Новая страница.

И в задницу смерть.

Через несколько минут три идиота за другим столом стали хохмить. Говорил, по большей части, один из этих бородатых парней. Они говорили более громкими голосами, чтобы мы их слышали.

— Слышь, Франк, как ты называешь шайку мексиканцев, бегущих вниз по склону горы?

— Не знаю. А ты как?

— Грязевой поток.

Смеялись они безжизненным смехом, так воют гиены перед едой.

— Неплохо, браток.

— У меня есть одна для тебя, Крис: в машине сидят четыре мексиканца. Кто за рулем?

— Не знаю, Франк. И кто?

— Иммиграция.

Они снова расхохотались. Их смех падал на наш столик, как мертвые мотыльки. Брайан весь ушел в еду, словно вся его жизнь зависела от этого. Как это бывает со многими белыми, его принадлежность к белой расе превращалась в неловкость в обертке стыда перед лицом неприкрытого нацизма.

Меня мутило, стоило мне взглянуть на Брайана. Этот человек, сидящий рядом со мной, был воплощением слабости многих и многих других. Я отвернулся от него, и мой взгляд остановился на Хуанке. Что-то в его лице изменилось, чуть-чуть посуровели черты, а это означало, что под его кожей происходят тектонические сдвиги плит ненависти. Брови его опустились, слова HOOD И MADE над ними слились в одно. HOODMADE^[179]. Его рот двигался механически. Открывался. Закрывался. Жевал. Глотал. Потом все повторялось сначала. Черепа на его руке плавали в дыму. У Девы Марии был грустный вид, как у всех матерей, которые потеряли своего ребенка. На меня смотрело лицо красивой женщины, изображенное таким образом, чтобы она смотрела на меня, как смотрит смерть. Большое пространство занимал Сатана. Черно-серое изображение Санта Муэрты, как мне показалось, стало крупнее. Ближе к его правому локтю была голова человека с усами – я не узнал его. Татуировки никак не были связаны друг с другом. Когда я перевел взгляд с его рук на лицо, он смотрел на меня.