Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 76 – Йана Бориз

Анна и Георгий Кортневы прибыли раньше, им уже представлялось удобным покинуть тесный придел. Пробираясь мимо Зизи, они ей низко поклонились, воспитаннику – печально улыбнулись, дескать, вот каковы капризы судеб людских. Кортневы вполне откровенно недолюбливали Колюг. Их многое роднило: и те и другие небогаты, не титулованы, не баловни общества, не ждали весомого наследства. Притом первые зарекомендовали себя вполне самодостаточными книжными буками, кто мерил людей не земельными пядями, а толковыми суждениями. Вторые же все искали безбедности, особенно Алевтина. Заумный Георгий не единожды умудрялся ущипнуть не сноровкого на язык Алексея, впрочем не со зла. Колючая Аннушка с ее невзрачностью и ранним вдовством ни разу не преминула оставить словесную кляксу на реноме прелестной Тины. Не иначе просто завидовала безоговорочной, всеми восхваляемой красоте.

Чья-то рука подвинула Флоренция влево, знакомый голос шепнул обычные в таких случаях фразы. Это длинный Пляс со своей Глафирой. Они всегда вместе, неразлучники. Пелагея Романовна Полунина шествовала позади пары, будто несла подвенечный шлейф за своей счастливой дочерью. Она тихо поздоровалась. В походе второй коалиции Пляс пересекался с Алексеем Колюгой по службе, они упоминали о том не единожды. Притом с Тиной офицер вел себя подчеркнуто холодно, вроде они едва представлены друг другу.

Панихида продолжалась. На головы прихожан опускались одна за другой певучие слова заупокойных молитв вкупе со сложенными щепотью пальцами священника. Ваятелю наконец удалось разобрать потолочный сюжет – поклонение волхвов. Писано очень грубо, недостоверно. Православие придерживалось плоских византийских канонов, где за неимением перспективы требовались чистые цвета и четкие линии. Оное отсутствовало. Пожалели и декоративных радостей наподобие травного орнамента или золотых буквиц. В итоге волхвы толклись какими-то колобками, головы махусенькие, бедра раздуты расширением свода. Глупо! Творить фрески – труднейшая стезя. Надлежит записать штукатурку по мокрому, пока та еще не высохла, отсюда и название^[1]. Значит, оно всегда спешка и не терпит переделки. Прежде чем лезть на леса, богомаз должен изготовлять картоны, тщательно соразмерять их с местом, подправлять, потом еще раз и еще. Вряд ли у кого получается с полплевка. Пока мараются один за другим эскизные листы, набивается и рука. После же времени совсем нет, думать уже не получится, только быстро и уверенно накладывать слой за слоем да молиться о дурной погоде, чтобы не быстро сохла замазка на стенах и сводах.

Деревенская панихида – что подбитый селезень, немолодой уже, но и не готовый отправляться в их птичий рай. Такому и грустить всерьез не пристало, и хвастать нечем: ни молодцеватости, ни легкокрылого задора, ни голоса, ни оперенья. Ему бы в теплый сарай да отлежаться, а кухарка уж точит нож, отправляет мальца в сад за яблоками, растапливает печь. Красиво – это когда лебеди поют свою прощальную песню и кидаются грудью об острые скалы. Страшно – это когда ястреб сиротит гнездо горлицы. А тут вроде и слезы, а вроде и мимоходом, с одной стороны крестятся, с другой – считают пуды и поголовье.

Чей-то беспардонный локоть весьма ощутимо ткнул Флоренция в бок: это Скучный Василь – лысый, умный, отрешенный. На лице непроницаемая маска, бледность сродни мертвецкой, тонкие губы сложены укором.