Книга Пять мужей для попаданки, страница 95 – Тина Кэт

В какой-то момент её рука дёрнулась, и пальцы самки слабо коснулись моей чешуйчатой ладони. Метки на её теле снова тускло замерцали, словно пульс, связывающий её с тем далёким миром, откуда она пришла.

— Х-р-р-с-с… — я прикрыл её руку своей, согревая.

Моя кожа была намного прохладней её, несмотря на внутренний огонь, и этот контакт, кажется, немного унял дрожь её лихорадки. Я буду сидеть здесь до рассвета. Буду рычать на тени, если они посмеют подойти слишком близко. И пусть весь Сальвос перевернётся — в эту ночь смерть в мою гору не войдёт.

Дарг

Рассвет просачивался в грот тонкими иглами серого света сквозь вентиляционные расщелины в своде. Я почти не смыкал глаз. Всю ночь моё сознание балансировало между короткими вспышками дремоты и бесконечным циклом заботы: сменить влажную шкуру на её лбу, влить ещё каплю сока, прислушаться к хриплому свисту в её груди.

К утру свершилось маленькое чудо. Жар, который казался неодолимым, начал отступать. Кожа самки больше не обжигала мои ладони, как раскалённый уголь, а дыхание — рваное и поверхностное — наконец выровнялось, став глубоким и спокойным. Она всё ещё не открыла глаз, погружённая в целебное забытье, но теперь это был сон жизни, а не агония смерти.

— Х-р-р-ф-ф… — я шумно выдохнул, чувствуя, как напряжение, сковывавшее мой загривок последние часы, медленно отпускает.

Оставив её на мягких шкурах, я поднялся, разминая затёкшее тело. Кости хрустнули, хвост невольно ударил по камню. Мне нужно было смыть с себя этот липкий запах болезни и тревоги.

Я направился к дальним источникам, где горячая вода выходила из самых недр горы, образуя глубокие каменные чаши. Погрузившись в обжигающую влагу, я закрыл глаза, и старые, почти стёртые воспоминания детства всплыли на поверхность, словно муть со дна реки.

Я вспомнил наш клан. Вспомнил тенистые ущелья, где Дивьи держали похищенных женщин других рас. Грязные, напуганные, они были для моих соплеменников лишь сосудами, «инкубаторами» для вынашивания потомства. К ним относились наплевательски — как к скоту, который должен выполнять свою функцию. Если самка слабела или заболевала, её просто бросали, заменяя новой.

Гх-р-р-а-а… — я глухо зарычал, и вода вокруг меня пошла кругами.

Даже тогда, будучи детёнышем, я ненавидел этот порядок. Я не понимал, почему мы, такие сильные, относимся к жизни с таким презрением. Мои сородичи лелеяли только своих, Дивьих самок, которых было катастрофически мало, а чужачек считали мусором. Мой уход из клана начался именно тогда — внутри, задолго до того, как я физически покинул горы.

Я посмотрел на свои лапы под водой. Теперь я сам возился с «чужачкой», которую по всем законам моего вида должен был либо выкинуть, либо использовать. Но внутри что-то сопротивлялось. Её метки на руках… Они словно связывали её со всем миром, делая её ценнее любого сокровища, которое когда-либо видели Дивьи.

Выйдя из воды, я отряхнулся, чувствуя, как чешуя снова блестит в полумраке. Головная боль, отступившая на время, снова напомнила о себе лёгким покалыванием в шрамах.

Я вернулся к ложу, чувствуя, как пар всё ещё поднимается от моей мокрой чешуи. Искорка лежала неподвижно. Я снова поднёс к её губам костяную чашу, помогая сделать несколько глотков свежей воды. Она сглотнула, не открывая глаз, и я бережно укрыл её тяжёлой, тёплой шкурой снежного дарса до самого подбородка.