Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 95 – Айлин Лин

Я пришла в половине второго, в тулупе Тихона, подпоясанном потуже, и низко надвинутом картузе. В трактирном зале ещё тянулся обед: у стойки сидели два мужика с кружками в широких ладонях, в углу тощий старик читал газету, не торопясь перелистывая страницы скрученными артритом пальцами. Пахло традиционно кислыми щами, жареным луком, мясом и свежеиспечённым хлебом. Я прошла к адвокату и постучала в дверь. Громов открыл почти сразу, видно, ждал меня. Окинул быстрым взглядом, молча посторонился:

— Заходи. Сейчас поесть принесут. Тебя дожидался.

От него тянуло перегаром, однако не так сильно, как когда-то на Болотной. Я прищурилась и посмотрела на адвоката с немым осуждением. Илья Петрович виновато развёл руками, кашлянул в кулак и, стушевавшись, пробормотал:

— Ночью не спалось. Принял двести граммов для сна, и только. Честное слово… Да и то впервые за долгое время.

— Ясно, — вздохнула я, прошла вперёд и села на стул.

Комната у него была небольшая, но опрятная. Стол у окна, два стула, широкая лежанка, умывальник в углу. На столе лежала раскрытая папка, рядом с ней чернильница и огрызок карандаша. На гвозде у двери висел канареечный пиджак.

Трактирный мальчишка явился скоро. Поставил на стол два горшочка гречневой каши с топлёным маслом, блюдце солёных рыжиков, ломтями нарезанный чёрный хлеб и чай — по стакану в подстаканнике. Получил копейку и исчез, сверкнув на меня тёмными глазами, полными любопытства.

Громов подвинул ко мне один горшочек:

— Поедим сначала.

— Илья Петрович, я не обедать пришла…

— Ешь. Десять минут ничего не решат.

В комнате было прохладно и я не стала снимать тулуп, только стянула картуз, и, вздохнув, всё же взяла ложку. Каша была вкусная и ароматная. Громов ел молча, изредка поглядывая в окно.

Когда гречка была съедена и я потянулась к чаю, он, наконец, заговорил:

— Вчера получил весточку от человека в канцелярии. У Горчакова забурлило, и крепко. Он подал прокурору Санкт-Петербургского окружного суда особое заявление о возбуждении уголовного преследования. Обвинение в самозванстве и мошенничестве.

— Ожидаемый шаг, — усмехнулась я и сделала глоток.

— Именно, — Громов, положив руки на стол, сцепил пальцы в замок, — и расчёт у него простой: покуда над личностью просительницы висит уголовное подозрение, гражданское дело можно задержать, заставить суд осторожничать.

— Когда слушание?

— Первое слушание по ходатайству об отмене попечительства назначено на четырнадцатое декабря, в десять утра. Это через пять дней. Гражданское отделение Петербургского окружного суда на Литейном.

Я задумчиво кивнула.

— Понятно.

— А теперь основная причина, по которой я тебя позвал, — собеседник посмотрел на меня в упор. — До слушания тебе нельзя оставаться на Тринадцатой. Уезжай вместе с Дуняшей за город.

— Всё настолько худо? — поморщилась я.

— Хуже, чем тебе думается, — Илья Петрович отхлебнул чаю. — Люди Горчакова уже шевелятся по городу. Мне это известно точно. Меня уже нашли. Пока наблюдают и не трогают. А вот если отыщут тебя и Дуняшу… До суда вы не доживёте.

— Куда именно нам ехать? — не стала спорить я, прекрасно понимая, что князь церемониться не станет.

— Вот этого я знать не должен. И никто в твоём доме. Скажи домочадцам, что отбываешь по делу, чтобы не тревожились. Мои ребята уже прибыли?