Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 94 – Айлин Лин

Ратманов указал нам на узкий диван:

— Садитесь.

Сам остался стоять, привалившись бедром к столу. Звонарёв, видно, бывал здесь не раз и без колебаний уселся, куда было сказано, я устроилась следом за ним. Хозяин дома некоторое время молчал, разглядывая меня.

— Елена Никитична, позвольте представить вам моего старого друга, Андрея Львовича, — улыбнулся Борис Елизарович.

— Ваша работа, сударыня, — перебил его Ратманов, — мне весьма и весьма любопытна. Видя вас сейчас, я даже как-то сомневаюсь, а своим ли умом вы до такого додумались? Уж больно юны…

— Не возраст возвышает человека над землёй, — спокойно отозвалась я. — И ума мне не занимать.

— Не обижайтесь, Елена Никитична, — он зачем-то взял лист бумаги, качнул им в воздухе. — Архитектурная часть у вас хороша, спору нет. Планировка разумная, движение людей продумано, пропорции не хромают. Но меня занимает не это. Борис Елизарович, можно чертёж Елены Никитичны?

Звонарёв вынул из своей папки требуемое и протянул Ратманову.

— Здесь видна рука человека понимающего, где конструкция терпит, а где сдаётся. Где сжатие, растяжение и слабое место. А сие, позвольте заметить, уже несколько иное ремесло.

Я встретилась с его пытливым взором.

— Полагаете, инженер и конструктор — не одно?

— Не одно, — тотчас среагировал Ратманов. — Хотя один без другого иной раз и шага ступить не способен. Инженер может вести дело широко: дорога, мост, водопровод, машина, постройка. Конструктор же копается глубже: в самой природе сопротивления материала, в работе узла, в расчёте. Один скажет: «Надобно построить». Другой спросит: «На чём именно это будет держаться, чтобы не рухнуло?» Лучший случай, когда оба качества сходятся в одном человеке. Но случается это нечасто. Ох, как нечасто.

— Следовательно, — не сдержала веселья я, — вы желаете знать, откуда у меня замашки редкого зверя?

Уголок его рта дрогнул в улыбке, краем глаза я заметила, как Звонарёв, вскинув брови, изумлённо покосился на друга.

— Именно.

Я чинно сложила руки на коленях.

— Андрей Львович, от природы я человек до крайности увлекающийся. Когда какая-нибудь вещь меня занимает, я не умею довольствоваться верхушкой. Мне надобно добраться до корня. Так было и с постройками. Поначалу меня занимала форма, общий строй, удобство, красота. Потом стало мало. Захотелось понять, отчего одно стоит столетиями, а другое даёт трещину через три года. Почему арка держит, а балка сдаёт, отчего кирпич в сырости ведёт себя так, а железо эдак. Ну а дальше — одно тянет за собою другое… Всё просто.

Ратманов слушал, недоверчиво сощурясь.

— Стало быть, самоучка?

— В какой-то степени, — отзеркалила я.

— До опасной степени, — сухо бросил он. — А ещё вы, Елена Никитична, крайне дерзкая молодая особа, не боящаяся глядеть мне в глаза.

— Вы совсем не страшный, — пожала плечами я.

Ратманов, фыркнув на мою фразу, опёрся ладонью о стол:

— Хорошо. Хотите сказать, что не просто придумали железоцемент, а составили формулу?

— Составила, — кивнула я. — И поделюсь с вами ею, но при одном условии…

В комнате сделалось тихо.

Ратманов приподнял кустистые брови, глаза сверкнули любопытством:

— Вот как? И что за условие?

— Мы втроём съездим к строящемуся мосту… У Смольного…

Трактир на Второй линии назывался «У Карпыча». Хозяин был широкоплечий с рыжими усами, должно быть, и давшими имя вывеске. Громов снимал здесь угловую комнату на первом этаже: окно выходило не на улицу, а в узкий переулок, что, по всей видимости, его вполне устраивало.