Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 81 – Айлин Лин

Но любоваться фасадом было некогда. Нас подхватил поток. Носильщики орали, перекрывая друг друга. Кто-то тащил огромный сундук на тачке, и тачка норовила откатиться назад по влажной брусчатке. Пахло угольным дымом и мокрой шерстью. Со стороны дебаркадера донёсся пронзительный свисток, потом долгий шипящий выпуск пара, и мгновенно потянулся сквозняк из-под крытого навеса. Громов взял меня за локоть, в другую руку свой чемодан, я тащила свой саквояж, и повёл к кассам. Я шла и старалась рассмотреть всё разом: торговцев с лотками на платформе, женщину, прижимавшую к груди клетку с курами, трёх военных, споривших о чём-то у колонны.

В XXI веке вокзал — это некое нейтральное пространство, да, не лишённое неповторимой атмосферы, но всё же оно было не таким живым, как то, что я видела сейчас.

Билеты взяли второго класса.

* * *

Поезд тронулся в девятом часу вечера.

В отделении нас оказалось четверо: мы с Громовым, пожилой господин с бородой лопатой, тут же уснувший, едва поезд тронулся, и молодой человек непримечательной внешности.

Диваны были мягкие, я устроилась у окна, Громов напротив меня. За стеклом потянулся Петербург. Поезд набирал ход, колёса выстукивали ровный ритм, вагон плавно покачивался на рессорах.

Из дорожных запасов достала пирог Степаниды, разломила, протянула Илье Петровичу. Тот, благодарно кивнув, взял и молча съел. Затем сел поудобнее и через пять минут задышал глубоко и ровно. Пожилой господин напротив спал так же крепко, ни разу не шелохнувшись, чуть посвистывая на выдохе. Молодой человек вынул кожаную папку и углубился в изучение каких-то бумаг.

Я посмотрела в окно на темноту. Изредка мелькал огонь какой-то будки, потом снова тьма, и только колёса считали вёрсты.

За Любанью пошёл дождь. Капли косо стелились по стеклу, за окном, расплываясь в мутное жёлтое пятно, дрожал огонёк наружного фонаря.

* * *

В Бологом поезд встал дольше обычного.

Громов проснулся, потянулся, посмотрел на перрон.

— Перекусить бы, — сообщил он коротко и взял трость.

Мы вышли на платформу. После духоты вагона воздух ударил в лицо холодом и свежестью недавно прошедшего дождя. На перроне стояли торговки с лотками: горячие пирожки, варёные яйца, мочёные яблоки в ведре, крендели, пряники и чай в жестяных чайниках.

Громов купил у ближайшей торговки несколько пирожков. Два протянул мне, остальные женщина завернула в бумагу и перевязала бечёвкой.

Мы стояли на перроне и с удовольствием ели ещё тёплые пирожки с капустой, в окружении переговаривающихся пассажиров, в потрёпанной поддёвке мимо прошёл носильщик, с туго перевязанным баулом за спиной, из паровоза через два пути пустили пар, было шумно, пронизывающе холодно, и отчего-то удивительно хорошо…

В Москву прибыли на следующий день около полудня.

Николаевский вокзал на Каланчёвской площади являлся братом-близнецом петербургского в исполнении того же Константина Тона. Вот только размеры были скромнее. Зато сама площадь казалась совсем иной: просторной, ещё не сложившейся в плотный городской узел, с лесными рядами поодаль, торговками у выхода и с таким множеством извозчиков, что они почти перекрыли выезд.

Москва ударила в лицо сразу, едва мы выбрались с Каланчёвской площади. Вокзальный угольный дым остался за спиной, а здесь воздух был другой: печной, влажный, густо замешанный на навозе и хлебном духе чужих кухонь. В Петербурге осень пахла Невой. Здесь же, если можно так сказать, конюшней и чьей-то кухней за забором. Город не вычертили под линейку и не вытянули вдоль воды. Он разросся сам, и это чувствовалось даже в ароматах, заполнивших всё пространство.