Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 79 – Айлин Лин

Звонарёв обещание своё сдержал и адрес Петра Громова в Москве добыл. Я написала сыну старого адвоката короткое письмо, тщательно подобрав каждое слово. Мне было важно достучаться до Петра, чтобы он проникся, чтобы его сердце дрогнуло, и последняя строчка звучала так: «Я не знаю, в чём вина Ильи Петровича пред Вами, ведаю лишь, что все мы не без греха. И времени на примирение Господь отпускает порой меньше, чем человеку мнится».

Я не знала, подействуют ли мои слова на Громова-младшего. Может, он скомкает письмо, не дочитав до конца. Может, отложит. А возможно, явится в тот самый день, когда будет поздно.

Но это всё уже не зависело от меня. Поэтому, отправив Дуняшу на почту, вернулась к своим делам.

На следующий день после обеда я, устроившись у себя в кабинете, хотела было завершить чертёж мансарды, когда в коридоре послышались тяжёлые шаги. Дверь распахнулась без стука.

Илья Петрович замер на пороге в застёгнутом пальто, с растрёпанными от спешки волосами и конвертом в руке.

— От Корсакова, — выдохнул хрипло.

У меня мгновенно пересохло во рту. Я встала так резко, что стул качнулся.

Громов прошёл в комнату, протянул мне письмо и добавил:

— Он готов нас принять. Собираться надо без промедления, Саша. Москва ждёт.

Вечером, когда Мотя с Дуняшей убирали со стола, мы с Громовым заперлись у меня в кабинете.

На столе под лампой лежала вся моя нынешняя жизнь в бумагах: копия паспортной записи, письмо Корсакова, скорбный лист из лечебницы Штейна, выписка о попечительстве, тетрадь отца, несколько моих собственных заметок на отдельных листах. Сбоку я положила кожаную заплечную сумку, в которую собиралась всё это убрать.

Громов сидел напротив, сосредоточенно насупившись.

— Повторим ещё раз, — заговорил он после недолгого молчания, потёр переносицу. — Начнём с главного: никаких выдумок. Ни полслова. Но и всю правду говорить ты тоже не будешь.

— Ясно, — кивнула я.

— Начнёшь со скорбного листа, не с наследства и Горчакова. И ни в коем случае, запомни накрепко, о том, что открыла бюро, и собираешься работать инженером на частных заказах, ни слова.

— Почему? — спросила я, хотя в целом догадывалась, почему мне стоит держать язык за зубами.

— Тебе двадцать лет, у тебя нет профильного образования. Твои сказки, что поднаторела благодаря подруге с курсов, будут для Корсакова как красная тряпка для быка. Если я чую, что там не всё так, как ты говоришь, то уж он однозначно уловит фальшь. Навряд ли, конечно, скажет, что ты сумасшедшая, но захочет такой феномен изучить поближе, повнимательнее. А оно тебе надо? — старый адвокат спросил, многозначительно вскинув кустистые брови.

Я ничего не сказала, лишь отрицательно покачала головой, принимая его пояснение.

— В общем, начинаешь не с того, какая ты умная и как тебя обидели. А с документов, пусть увидит, что тебя держали у Штейна вполне официально, поставили диагноз, который подтвердил другой врач. И только потом ты говоришь, почему твоё заточение было выгодно Горчакову. И выкладываешь на стол всё то, что нашла в сейфе отца.

— Хорошо. Сначала скорбный лист, потом попечительство, затем рассказываю про наследство, про возможное участие Горчакова в гибели моих родителей.

— На вопросы отвечаешь уверенно.

— Глядя Корсакову в глаза? — улыбнулась я.