Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 41 – Айлин Лин

Васька сделал глоток из кружки и продолжил:

— Говорит, у барина год назад беда случилась. Дом у него сгорел, сынок младший там был, двадцати шести лет, так и не вышел. Самого барина вытащили еле живого, покалечило его при пожаре, — мальчик помолчал секунду. — С тех пор барин пьёт. Никуда не ходит, никого не принимает, прислугу распустил. Сам один сидит, как сыч.

В комнате стало тихо. Мотя у печи замерла с половником в руке, шокировано уставившись на Ваську.

— Старший сын жив? — уточнила я.

— Про старшего не сказывал, — пожал плечами Васька. — Я не спрашивал, больше слушал.

— Правильно сделал, — кивнула я. — Ещё что-нибудь?

— Соседи его стороной обходят. Говорят, страшный стал, кричит иногда по ночам. — Мальчишка помолчал, потом добавил без особого выражения: — Жалеют его, но боятся.

Я сцепила руки на столе и уставилась в огонь лампы.

Без сомнений, поджог устроил Горчаков. Его рук дело. Отец собрал доказательства, часть передал Громову, назначил встречу, чтобы обсудить детали, и погиб. Адвокат наверняка понял, что произошло, вероятно, что-то сделал против князя и его попытались запугать, или убрать, тут уж как получится. Расчётливо и подло. Вполне в духе дядюшки.

— Держи, — я положила перед Васькой двугривенный.

Он смахнул монету, вытер рот рукавом и поднялся.

— Ещё понадоблюсь, знаете, где меня найти… Вкусно было, — смущённо сказал он, уже разворачиваясь к двери.

Дверь за Васей, скрипнув, закрылась, и Мотя, помешкав мгновение, спросила:

— Пойдёшь к нему?

— Да, завтра же, — негромко отозвалась я. — Надо выяснить, что там и к чему.

— Переоденешься мужиком?

— Да, — кивнула я.

— Оно и верно, — покивала няня.

— Александра Николаевна, а ежели он и вправду такой страшный, как дворник говорит? Вдруг не захочет разговаривать? — робко вступила в разговор Дуняша.

— Не захочет, — согласилась я. — Но жажда мести… Она творит чудеса иной раз куда лучше, чем самое дорогое лекарство.

За окном зажгли уличный фонарь, мы принялись убирать со стола и готовиться ко сну.

* * *

Болотная улица встретила меня тишиной…

Пески вообще выглядели иначе, чем парадный Петербург, — деревянно-каменный, где трёхэтажные доходные дома соседствовали с покосившимися заборами, а из подворотен тянуло помоями. Булыжник здесь неожиданно переходил в разбитую грунтовую колею, и лужи после прошедшего два дня назад дождя не торопились исчезать.

Дом Карасёва нашла без труда. Кирпичное здание тёмно-жёлтого цвета в три этажа, с облупившейся лепниной над окнами второго этажа и двумя воротами: парадными и дворовыми. Парадные были заперты на засов изнутри, дворовые стояли нараспашку. Я вошла в тесный, замощённый булыжником двор-колодец, «украшенный» верёвками для белья, и огляделась.

Из сарая с метлой в руках вышел невысокий мужичок:

— Чего надобно? — окликнул он, подходя ближе, и уже потом, оглядев меня с ног до головы, добавил с запозданием: — Здравствуйте-с.

— И тебе доброго дня, — отозвалась я, намеренно понизив голос, имитируя мужскую хрипотцу. — Громов Илья Петрович тут проживает?

— Проживают, — дворник прислонил метлу к стене. — Второй этаж, третья дверь по левую руку. А вы по какому делу?

— Из Городской управы, — соврала я, не моргнув.

Дворник почесал затылок.

— Илья Петрович не велели никого пускать.