Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 40 – Айлин Лин

— Вот и пойдём вдвоём, а то женщины говорят, смотрящий уже косится. Сама знаешь, на производстве текучка большая, одну за ворота, другую сразу берут, только успевай. Долго не прогуляешь.

Я молча их слушала, думая, что и Степаниду бы забрать к себе вместе с Фомой Акимовичем. Подумаю над этим потом, когда устроюсь и получу первые заказы.

Тем временем няня грохнула на стол деревянную доску и скомандовала:

— Дуняша, неси воду. Пельмени лепить будем.

Дуняша вытаращила глаза.

— Чего лепить?

— Пельмени, — терпеливо повторила Мотя. — Не слыхала? Блюдо сибирское, я у кухарки Оболенских научилась, Прасковьи Тимофеевны. И вас сейчас научу.

Дуняша удивлённо покрутила головой и пошла за водой. Мотя взялась за муку, облачко белой пыли поднялось над доской и осело на её тёмном рукаве. Степанида молча придвинула миску с говяжьим фаршем пополам со свиным, с луком и чёрным перцем, — и тоже присела к столу.

Когда тесто было готово и раскатано тонкими кружками, принялись лепить все четверо. Мотя работала быстро, её пельмени выходили ровными, одинаковыми. Степанида лепила медленнее, но у неё тоже получалось аккуратно. Дуняша поначалу мялась, края у неё расходились, начинка норовила вылезти, она смущённо переделывала. Я же лепила не хуже няни, и когда няня это заметила, на секунду остановилась, задумчиво поглядела на меня, но промолчала. Всё же придётся с ней потом поговорить без лишних ушей, рассказать в красках, как со мной обращались в психбольнице. Как все эти изуверства отразились на её доброй, ласковой воспитаннице, отчего Сашенька столь кардинально переменилась. Признаваться, что я подселенка, человек из другого мира — не стану, боком выйти может.

За работой разговор шёл сам собой: Дуняша осмелела и принялась расспрашивать про пельмени, откуда взялись, как правильно варить, сколько времени. Мотя отвечала обстоятельно, с удовольствием, тема была ей близкая. Видно, няня сильно любила это незатейливое, но очень вкусное блюдо.

Я слушала их болтовню вполуха и думала о Громове.

* * *

Васька вернулся к вечеру, когда уже зажгли лампу и Мотя разложила пельмени по мискам, исходящие паром, с блестящими боками. Ввалился в сени без стука, протопал в комнату и остановился у стола с видом человека, который сделал всё как надо и знает об этом.

— Нашёл, — сообщил без предисловий.

Я отложила ложку.

— Садись, поешь и потом доложишь.

Васька в это время плотоядно косился на наш ужин и второго приглашения, конечно же, ждать не стал, юркнул на лавку, но получил подзатыльник от Фомы Акимыча и был отправлен мыть руки.

Мальчонка долго не возился, обернулся быстро и сразу же взялся за ложку, параллельно умудрившись ухватить ломоть хлеба.

Первый пельмень отправился в рот целиком, Васька на секунду замер, глаза у него округлились, потом он шумно выдохнул сквозь зубы — горячо, — и всё равно немедленно потянулся за вторым.

— Чегой-то это? — пробубнил он с набитым ртом.

— Пельмени, — ответила Дуняша с видом знатока, хотя сама попробовала их впервые только сегодня.

— Фкуфно! — прошамкал Вася с полным ртом и снова сосредоточился на ужине, ложка мелькала с завидной скоростью. Мотя наблюдала за ним с нескрываемым удовольствием: вкусно накормить голодного человека было для неё сродни победе.

— Пески, Болотная улица, дом Карасёва, второй этаж, — сыто отдуваясь, начал рассказ мальчик. — Пришёл по адресу, познакомился с их дворником, словоохотливый оказался, Никифором зовут, я ему про записку объяснил, он и разболтал мне всё. Говорит, барин перебрался к ним месяцев шесть назад, после пожара.