Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 35 – Айлин Лин

— Сколько?

— За документ отдельно спрошу, а за правку возьму двадцать рублей. Работа тонкая, торопиться нельзя.

— Пятнадцать, — предложила Степанида.

Семён Лукич посмотрел на неё без обиды.

— Восемнадцать. Меньше не могу, чернила особые, не всякие подойдут, и бумага к старой должна подойти точно, иначе всё насмарку.

Степанида помолчала, прикидывая.

— Ладно. Восемнадцать так восемнадцать.

— Имя менять будем?

— Надо.

Он кивнул, достал из ящика стола потрёпанную записную книжку, раскрыл на чистой странице.

— На какое?

— Елена.

Семён Лукич записал, не поднимая глаз.

— Сделай поскорее, время поджимает.

— Давай заглянешь ко мне через два дня, постараюсь справить к тому сроку, но не обещаю, — закрыл книжку и убрал обратно.

— Добро, — согласилась Степанида и встала.

У двери обернулась.

— Семён Лукич, оно ведь… никому не нужно лишнего знать, смекаешь?

Мужчина посмотрел на неё спокойно и ответил:

— Степанида Кузьминична, мне своих хлопот хватает, чужих не надобно.

Женщина, довольно кивнув, вышла на улицу, где всё так же моросил противный мелкий дождь.

* * *

Александра

— Мотя, — закончив со своими записями, подняла я голову, — Скажи, ты Громова, друга отца, встречала? Я всё силюсь вспомнить его лицо, да никак не выходит.

Няня поставила самовар на стол и ответила:

— Илью Петровича-то?

— Да. Как он выглядит?

— Видела его давным-давно, с лица мог и перемениться… Высокий, сутулый немного. Борода с проседью, глаза чёрные, когда смотрит, не по себе делается, будто насквозь видит. Немного прихрамывает на левую ногу. Ах да! Ещё носит пиджак канареечного цвета в клетку, приметный такой. Кажется, он и спит в нём, — негромко беззлобно рассмеялась она. — Поговаривали, что он его и зимой, и летом не снимает, страсть к нему особую имеет.

— Канареечного цвета? — переспросила я удивлённо.

— Ага, забавный такой. Саша, — Мотя опустилась напротив, и прижала мои руки к столу своими ладонями, — ты что задумала?

— На похороны свои схожу, — ответила просто. — Интересно мне.

Она удивлённо вскинула брови, смотрела на меня долгую секунду, потом закрыла глаза и беззвучно пошевелила губами. Помолилась, по всей видимости.

— Господи помилуй, — произнесла наконец вслух. — На собственные похороны…

— Именно. Мне нужно видеть, как ведёт себя дядя. И те, кто будет его окружать. Громов интересует меня особенно. Если он придёт, то как будет держаться рядом с Горчаковым? Вот это и любопытно.

Няня потёрла переносицу.

— Куму мою возьми с собой обязательно.

— Да, непременно, — согласилась я.

— Усы снова цеплять будешь?

— Буду, — улыбнулась я.

Степанида отнеслась к новости с привычным спокойствием. Выслушала, спросила только одно:

— Где похороны уже знаешь?

— Мотя выяснила, на Смоленском кладбище, — ответила я.

— Хорошо, — кивнула кума. — Встанем со стороны, знаю место, откуда будет лучше видно. В толпу лезть незачем.

— Вот и славно. Если заметишь хромого старика, скажешь мне, ладно?

— Скажу.

Грим нанесла быстрее, чем в первый раз, усы вернулись на место. Я скрутила волосы в узел, закрепила шпильками и надела картуз.

Из отражения на меня снова смотрел молодой человек с усталым лицом. Что же, пойду посмотрю на свои похороны…

* * *

Смоленское кладбище встретило нас сыростью и запахом прелой листвы. Октябрь здесь чувствовался острее, чем в городе: деревья стояли почти голые, редкие рыжие листья ещё держались на ветках, но первый же порыв ветра срывал их и гнал по щебневым дорожкам. Небесное полотно висело низко, цвета серо-стальной парусины, и где-то на реке глухо гудел пароход.