Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 119 – Айлин Лин

— Отпустили?

— Отпустили. Вернули сундуки, теперь сидит в своей лечебнице тише воды. До второго слушания из дома выйти побоится, не то что снова к поезду сунуться. Он знает: второй раз живым его не выпустят.

Помолчали, каждый думая о своём.

— А что там с Александрой и Громовым? — и требовательно посмотрел сыну в глаза.

Андрей встал и прошёл к окну. Снег за стеклом усилился; теперь он падал крупнее и лип к тёмным рамам.

— Возьмём заложников, — спокойно ответил, не оборачиваясь. — Тех, кто дорог нашей сиротке. У неё при доме целый выводок преданных стариков: нянька, подруга этой няньки, старик при хозяйстве. Люди, за которых она держится. Уверен, девочка пойдёт на любую сделку, лишь бы с ними ничего не случилось. Напишет отказ от иска в тот же час, как получит весточку, что все трое у нас. Думаю, и одного было бы вполне достаточно, но я решил брать всех зараз для верности.

— А Громов?

— Громова ищем. Дюже прыткий и осторожный старик… Но рано или поздно и его прижмём, скорее рано… Дом обложен второй день, — продолжил докладывать Горчаков-младший. — Порядок жизни установлен. Старик с коромыслом утром и вечером ходит за водой. Бабы днём в лавку и на рынок. К девяти ставни закрывают, к десяти гасят лампы. Снаружи охраны не примечено. И тем не менее…

— Ну? — поторопил сына князь.

— Меня не покидает смутное беспокойство, а если всё сорвётся? Что тогда? Как повлиять на девчонку? — обернулся он к отцу.

Горчаков растянул губы так, что у Андрея похолодели руки.

— Тогда остаётся Миша.

— Какой ещё Миша? — не понял Андрей сразу.

— Михаил Оболенский. Кузен Николая. За ним следят от самого Иркутска. В Бологом его возьмут.

Андрей вскинул брови.

— Ты мне об этом не говорил.

— Не было нужды, — сухо откликнулся отец. — Если девчонка упрётся и Громов вздумает геройствовать, если твоя ночная работа пойдёт вкривь, у нас останется ещё один вариант давления на Сашеньку.

* * *

Два дня люди Рыбакова внимательно следили за жизнью в доме на Тринадцатой линии, стараясь быть незамеченными.

Приказ действовать пришёл на закате.

Собрались на Одиннадцатой линии, в доме мещанки Ульяновой, которую Рыбаков прикормил ещё в начале декабря. Там переобулись, проверили пояса, разобрали инструмент. У главного в холщовом мешке лежали полено, обтянутое войлоком, стеклорез, связка тонких верёвок, четыре платка и склянка с хлороформом. Ножи каждый нёс свои.

В двадцать минут третьего двинулись. Шли парами, с разрывом в полквартала. На Тринадцатой поравнялись у нужного дома, потом один за другим свернули во двор и сошлись за поленницей.

Дом стоял тёмный. На втором этаже ни огонька. В щелях между ставнями тоже темно.

Главный поднял руку и один из группы сразу же отошёл к калитке со стороны Среднего и прислонился к забору, замерев на стрёме. Остальные двинулись к задней двери.

Дверь была тёсаная, дубовая, с накладным замком и засовом изнутри. Главный знал эти замки наизусть: пятирычажные с литой скобой; таких в петербургских доходных домах было без счёта, и каждый второй слесарь в городе открывал их вслепую. Он опустился на одно колено, достал из холщового мешка связку отмычек, выбрал нужную на ощупь.

Первая не пошла. Замок держал крепко, рычаги сидели плотно. Поменял отмычку, поднял ухо поближе к замочной скважине, прислушался. Металл отозвался тихим, едва уловимым щелчком. Ещё один поворот и замок сдался.