Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 118 – Айлин Лин

Горчаков аккуратно положил перо на подставку и сложил пальцы домиком.

— Андрюша, — произнёс он мягко, обманчиво ласково, — ты у меня мальчик неглупый, но иногда рассуждаешь как гимназист, сбежавший с уроков. С теми деньгами, что у меня на руках, я в Бадене устроюсь не князем, а состоятельным постояльцем. И очень ненадолго. По казённому подряду у меня ещё висит сто двенадцать тысяч окончательного расчёта, да сверх того казна держит мой залог — восемнадцать тысяч в бумагах, внесённых в обеспечение. Пока мост не принят, этих денег мне не видать. Уехать сейчас — значит своими руками подарить всё это казне. Я, прости, не до такой степени люблю наше государство.

— Но если…

— Не перебивай. — Князь взял сигару из коробки, обрезал кончик маленькими ножницами. — По казённому подряду самый жирный кусок приходит в конце, после окончательной приёмки. До того можешь хоть обегаться по кабинетам, не поможет. Приёмка у нас весной, в апреле. Залог возвращают тогда же. Уеду сейчас, что у меня останется? Несколько тысяч в дорожном мешке да дрянная слава. А в Европе, Андрей, с одной только фамилией не живут. Там надобны деньги. И чтобы за твоей спиной не шептали «вот русский вор, бежавший от казны».

Андрей допил, снова налил себе из отцовского графина.

— А если профессор что-то всё-таки прихватил? Со стройки.

Горчаков чиркнул спичкой, прикрыл огонёк ладонью и не спеша раскурил сигару. Дым поднялся тонкой синей струйкой.

— Если бы прихватил, не молчал бы. Он умный старик, спору нет. Но прямолинейный, как таран.

— И всё же, если у него есть образцы? Придержал с каким-то умыслом.

— Щепотка раствора в бумажке? Заусенец с торца случайной балки? Прекрасно. И что дальше? Раствор, отковырянный ночью, на морозе, голыми пальцами, через несколько часов после кладки, — грязная крошка вперемешку с пылью. Любой химик скажет, что такой образец ни к чему не годен. Стружка с торца балки уж тем более. По одному заусенцу о партии никто не судит. Любой на заводе это подтвердит, а Сомов с Мишиным, если понадобится, напишут ещё и особо, что материал взят без соблюдения порядка и служить основанием для технических выводов не может.

Он стряхнул пепел в бронзовую чашу и продолжил уже совсем спокойно:

— Даже если Ратманов побежит с этим в лабораторию и выпросит у кого-нибудь частное заключение, что он потом с ним станет делать? В Инженерный совет с частной бумажкой не ходят. Его пошлют переделывать, подавать через ведомство. Затянутся может на месяцы. В общем, чтобы заявить снова, ему нужны новые основания. А свежих у него не будет. Стройка стоит под тепляками до весны, никого туда просто так больше не пустят. Всё, что он видел девятого числа вечером, так и останется его вечным беспокойством.

— И всё же… На первом слушании по Оболенской, знаешь ли, вышло не совсем по-нашему, — задумчиво заметил Андрей.

Горчаков поморщился:

— Потому что я в те дни был занят мостом и оставил суд Аркадию. Вот за это я уже заплатил, да. Дал девчонке шанс…

Он сделал паузу, глянул на сына и усмехнулся левым уголком рта.

— Но будь уверен подобное более не повторится.

Андрей промолчал. Князь затянулся ещё раз, потом будто мимоходом обронил:

— Кстати, со Штейном уже поговорили.

Сын поднял глаза.

— Что с ним?

— Собрался доктор наш в Мариенбад. Срочно на воды. Печень у него, видите ли, расстроилась. Такой приступ, что хоть сейчас умирай. Уже и сундуки уложил, и вексель на шесть тысяч при себе держал, — и зло коротко хохотнул. Смех вышел неприятный. — Мои люди сняли его на Варшавском вокзале, как раз перед отходом. Отвели в жандармскую комнату при станции, там потолковали с ним по-доброму. Штейн сперва начал божиться, что ни при чём, что он человек науки и вовсе не понимает, за что такое обращение. К утру уже клялся на иконе, что на суде скажет ровно то, что надобно.