Книга Слишком хорошая жена, страница 26 – Амина Асхадова

Дочь почти все время спит.

Когда я впервые беру ее на руки осознанно — у меня подкашиваются ноги.

Она крошечная.

— Это Алиса, — говорит Ева тихо. — Я решила так.

Я киваю.

— Красивое имя.

— Ты не против? — в ее голосе настороженность.

— Я буду рад любому имени, которое выбрала ты.

— Хорошо… Только держи голову.

— Я знаю, — отвечаю я и понимаю, что голос дрожит.

Я сажусь. Боюсь стоять — кажется, если сделаю лишнее движение, мир снова развалится. Алиса сжимает пальцами край моей рубашки, и внутри что-то ломается окончательно.

— Привет, — шепчу я.

Я понимаю: каждый мой жест сейчас — экзамен.

Ева не прогоняет меня.

И это — максимум, на который я имею право.

Я с ними каждый день.

Привожу продукты, лекарства, подгузники. Помогаю с бытовыми мелочами — что-то починить, что-то донести, что-то вымыть. Я не касаюсь ее без необходимости. Не задаю вопросов, на которые Ева не готова отвечать. Я будто хожу по тонкому льду и знаю: один неверный шаг — и трещина пойдет по всему.

У Евы нет оснований не верить мне, потому что историю с мошенниками, которых я усадил за решетку, крутили в СМИ еще несколько месяцев, краденное у пенсионеров — возвращали, а к моей семье еще на некоторое время приставили охрану и брали интервью для разных каналов, где я рассказал все в мельчайших подробностях.

Проходит еще неделя.

Я уже знаю, как менять подгузник так, чтобы Алиса не плакала. Знаю, что она любит, когда ей гладят ладошку, и не любит, когда резко меняют свет.

Ева устает. Сильнее, чем пытается показать.

Однажды она просто садится на кухне и закрывает лицо ладонями.

— Я не справляюсь, — говорит глухо.

— Ты справляешься, — отвечаю. — Ты самая лучшая мама для нашей дочери.

И это правда.

В этот вечер я остаюсь впервые с ночевкой.

Не потому, что мы договорились. Просто Алиса долго не засыпает, Ева на ногах с самого утра, и в какой-то момент она говорит:

— Ты можешь остаться…

— Конечно.

Ночью слышу, как Алиса плачет. Поднимаюсь раньше, чем Ева успевает встать. Беру ребенка и качаю, и только через полчаса дочь успокаивается.

Проходит еще несколько дней.

Мы начинаем гулять втроем. Ева идет чуть впереди. Я — сбоку, с коляской.

— Ты можешь идти рядом, — говорит она однажды, не глядя.

Я делаю шаг ближе. Только один.

— Мне все еще больно, — добавляет она спустя паузу. — Я не знаю, смогу ли забыть… мне было очень больно, Мирон…

— Я не прошу забыть, — отвечаю. — Я прошу позволить мне быть рядом.

— Ну почему ты просто не сказал мне правду?

Вопрос звучит спокойно. Без истерики. И от этого еще больнее.

— Потому что знал, что ты не уедешь, — отвечаю честно. — Ты бы осталась. Ты бы рисковала. Ты бы сказала, что справишься. А я не имел права на этот риск, я тебе говорил…

— Ты решил за меня, — тихо говорит она.

— Да.

— Ты лишил меня выбора.

— Да.

Я не оправдываюсь. Мне нечем.

— Если бы с вами что-то случилось, я бы не пережил этого. Никогда.

Проходит еще время.

И все это время я учусь быть отцом.

Учусь быть мужчиной, который не диктует условия, а который ждет — ждет, когда его пустят в жизнь.

Однажды ночью Ева засыпает у меня на плече.

Но чаще она злится на меня. Иногда уходит в себя. Иногда позволяет мне быть ближе — посидеть рядом, помочь с купанием Алисы, подать полотенце, придержать дверь.

Каждый такой момент — как шаг вперед.