Книга Слишком хорошая жена, страница 21 – Амина Асхадова

Я представляла это сотни раз.

Его руку. Его голос. Его глаза.

А сейчас — только белый потолок. Яркий свет. Чужие лица. И пустота рядом.

— Тужься! — снова кричат мне.

Я делаю вдох. Тужусь.

Я кричу — и сама не узнаю свой голос. Он какой-то дикий, сорванный, не мой.

— Все хорошо, — говорят мне. — Все идет нормально.

Я снова тужусь и чувствую, как силы уходят. Не постепенно — резко. Как будто кто-то выдергивает из меня заряд, и я гасну.

— Ева, смотри на меня, — врач наклоняется ближе. — Нам нужно, чтобы ты работала с нами.

Я закрываю глаза.

— Я не могу, — шепчу я. — Я больше не могу.

— Ты можешь, — говорят мне. — Ради ребенка.

Ради ребенка.

Эти слова почему-то не поднимают меня, а ломают еще сильнее.

Потому что мне больно.

И обидно.

Так обидно, что эта обида превращается в злость.

Горячую. Густую. Тяжелую.

— Ненавижу, — шепчу я сквозь зубы, не понимая, кому именно это адресовано. — Ненавижу…

Боль снова накрывает.

— Тужься! Сейчас! — голос становится жестче.

Я пытаюсь.

И не получается.

Тело будто отказывается подчиняться. Оно сжимается, закрывается, сопротивляется.

— У нее слабая родовая деятельность, — слышу я где-то сбоку.

— Ева, — акушерка снова берет меня за руку. — Послушай меня. Нам нужно, чтобы ты включилась.

Я смотрю на нее мутным взглядом.

— Я одна, — говорю я. — Я все делаю одна.

— Ты не одна, — отвечает она. — Мы помогаем. Давай.

Следующая схватка приходит слишком быстро. Я захлебываюсь болью. Дыхание сбивается, а перед глазами темнеет.

— Давление падает, — кто-то говорит.

— Ребенок страдает, — другой голос.

Эти слова должны меня встряхнуть, но я уже где-то на грани…

— Я не могу, — повторяю я. — Пожалуйста… я не могу…

Слезы текут сами. Я даже не чувствую их.

— Ева, — врач смотрит мне прямо в глаза. — Нам нужно, чтобы ты тужилась. Иначе будет хуже.

— Мне уже хуже, — шепчу я.

Я чувствую, как тело отказывается бороться. Как будто внутри меня что-то говорит: хватит.

Боль становится другой — тупой, размазанной…

— Черт, она отключается, — слышу я.

— Ева, оставайся с нами!

Я хочу остаться.

Но сил нет.

— Ева! — голос становится резким. — Посмотри на меня!

Я открываю глаза.

И вижу его.

Сначала мне кажется, что это галлюцинация. Что это уже конец, и мозг рисует последнее желание.

Но он стоит у двери палаты.

Живой. Настоящий.

Мирон.

Он бледный. Растерянный. В халате поверх одежды. Его взгляд мечется между врачами и мной, и в этих глазах — то, чего я не видела много месяцев.

Страх.

— Ева… — говорит он.

Голос дрожит.

Я не верю.

— Это… — шепчу я. — Это не ты…

Я моргаю, но он не исчезает.

Он делает шаг ко мне.

— Я здесь, — говорит он тихо. — Слышишь? Я здесь.

Я хочу закричать. Ударить его. Выгнать. Обнять.

Но я не могу ничего.

— Ты… — я пытаюсь говорить, но голос срывается. — Ты не имеешь права…

Он подходит ближе. Берет мою руку.

Его ладонь теплая. Настоящая.

— Ты должна справиться, родная.

Я смотрю на него сквозь слезы.

— Ты… — дыхание сбивается. — Ты ушел…

— Я здесь, — повторяет он. — Я никуда не уйду.

Следующая схватка накрывает меня — и я кричу.

Но теперь я не одна.

Его рука сжимает мою. Его голос рядом.

— Дыши со мной, — говорит он. — Смотри на меня. Вот так. Ты можешь.

Я не знаю, сон это или реальность.

Но я хватаюсь за этот образ, как за последнюю соломинку.