Книга Любовь & Война, страница 114 – Мелисса де ла Круз

— Неужели? – спросил Алекс. – Он тоже бывший полковник и немного знаком мне со времени службы в армии. Его зовут Аарон Берр.

Долговая тюрьма

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Март 1784 года

Пусть время, проведенное Элизой в стенах долговой тюрьмы, доставляло ей определенные неудобства, были некоторые моменты, говорящие в его пользу. Идти было недалеко, погода становилась все лучше, а само позирование отнимало не больше часа. И все же со временем Элиза поняла, что подготовительные сеансы с зарисовками углем нужны были не для того, чтобы Эрл мог «разобраться, как пишется ее лицо», как он заявил в их первую встречу, а для того, чтобы он успел выпить около половины фляжки, которую она приносила с собой, и тем самым унять дрожь в руках.

Несмотря на то что Пегги, Анжелика, да и она сама, любили повеселиться на вечеринках, в целом в семье Скайлеров проповедовали умеренность, и Элиза прежде ни разу не встречала человека, которого алкоголь не столько радует, сколько превращает в раба. Она всегда думала, что мать слегка перегибает палку с нравоучениями, когда та предупреждала их об «опасностях пития без меры», но теперь всякий раз, когда она вкладывала фляжку Алекса в трясущиеся пальцы мистера Эрла, в голове ее звучал ворчливый голос матери.

Его влажные, слегка кривящиеся губы и почти обвиняющий взгляд прищуренных глаз заставляли ее нервничать. И все же наброски, которые он отвергал один за другим, были чудесными, а когда он начал писать сам портрет, это было потрясающе! К примеру, то, как он выписал прозрачность кружева на ее корсаже, при этом умудрившись оставить намек на кожу под ним. А розовый цвет ленты, опоясывающей ее талию, перекликался с нежным румянцем на ее щеках. Казалось, что она позирует не в крошечной тюремной камере без окон, освещенной единственным канделябром, а в лучшей из гостиных, с люстрой на сотню свечей над головой. Но больше всего ее потрясли глаза: темные, с серьезным, даже пытливым взглядом. Это были те самые глаза, что Элиза видела, глядя в зеркало, и иногда, глядя на портрет, она почти ждала, что они вот-вот моргнут или подмигнут ей. Ни про одного человека, способного так писать после стакана виски, нельзя было сказать, что у него проблемы с алкоголем. Не так ли?

Во время их сеансов Эрл допытывался у Элизы, какие сплетни и слухи нынче ходят в высшем обществе, а та отвечала ему, как могла, честно. На самом деле, в их кругу люди вели себя более чем достойно, и Эрл постоянно поддразнивал ее, утверждая, что такими унылыми историями не развеять тоску заключенного. Однако она заметила, что стоит ей заговорить об Алексе, он тут же менял тему разговора.

— Прошу прощения, если вам это кажется неподобающим, дорогая миссис Гамильтон, но ни один холостяк не захочет обсуждать с красивой женщиной ее мужа. Неужели вы не можете найти мне ни одной богатой вдовы, по которой я мог бы вздыхать, или, если первое невозможно, хотя бы какую-нибудь несчастную в браке леди, которую я мог бы утешить?

Элизе иногда почти казалось, что он говорит о ней, но в его голосе не было слышно ни намека на это.

Но вот после месяца посещений раз или два в неделю портрет был почти закончен. На самом деле, Элизе казалось, что работа над портретом была завершена еще неделю назад, и у нее сложилось впечатление, что Эрл растягивает процесс ради компании… или ради виски.